Борис Можаев. Мужики и бабы

 

 -----------------------------------------------------------------------

 В кн.: "Собрание сочинений в четырех томах. Том третий, четвертый".

 М., "Художественная литература", 1990.

 OCR & spellcheck by HarryFan, 5 July 2002

 -----------------------------------------------------------------------

 

 Памяти родителей моих Марии Васильевны

 и Андрея Ивановича посвящаю

 

 

 Да ведают потомки православных

 Земли родной минувшую судьбу.

 Пушкин

 

 С отрадой, многим незнакомой,

 Я вижу полное гумно,

 Избу, покрытую соломой,

 С резными ставнями окно...

 Лермонтов

 

 

 КНИГА ПЕРВАЯ

 

 

 1

 

 У Андрея Ивановича Бородина накануне Вознесения угнали кобылу. Никто не мог сказать, когда это в точности произошло. Кони паслись вольно в табунах уже недели две. Отгоняли их на дальние заливные луга сразу после сева, и до самой Троицы отдыхали кони, нагуливались так, что дичали. Бывало, пригонят их из лугов - они ушами прядают, а тело лоснится, инда яблоки проступают на крупе. За эти долгие недели только единожды пригоняли их на день, на два: проса ломать.

 Раскалывались проса на девятый, а то и на десятый день после посева, да и то ежели в теплой воде семена мыты. Ходили смотрели - как они набутили? Ежели белые корешки показались, уж тут не моргай - ломай без оглядки, паши да боронуй, чтобы дружнее взялись да ровнее, раньше травы взошли. Не то прозеваешь - пустит "ухо" просо, то есть росток поверху, тогда пиши пропало. Замучаются бабы на прополке.

 Вот и приспело - на самое Вознесение ломать проса. Ушли мужики за лошадьми в ночь: пятнадцать верст до тихановских лугов за час не отмахаешь. А там еще табуны найти надо. Они тоже на месте не стоят. Ищи их, свищи. Луга-то растянулись вдоль Прокоши до самой Оки верст на тридцать, да в верховья верст на полтораста, аж до Дикого поля, да в ширину верст на пять, а то и на десять, да еще за рекой не менее десяти верст, считай до Брехова. Есть где погулять...

 Тихановские табуны паслись под Липовой горой возле озера Падского. Там, как рассказывают старики, Стенька Разин стоял с отрядом на самой горе, а в том озере затопил баржу с персидским золотом. Озеро это будто бы в старину соединялось с рекой, и в нем нашли медный якорь, который перелили потом в колокол.

 У подола горы, на лесной опушке держал пчельник дед Ваня Демин, по прозвищу "Мрач". Он со своим пчельником кочевал по лугам, как цыган с табором. Посадят его с первесны на телегу, мешок сухарей кинут ему, гороху да пшена, а на другие подводы улья поставят... И прощевай дед Иван до самой сенокосной поры. Ныне на Липовое везут, в прошлом году на Черемуховое отвозили, а на будущий год куда-нибудь в Мотки забросят. Когда дед Иван бегал еще, побойчее был, сам глядел за мельницей, - он и пчельник держал поближе к селу, сразу за выгоном, чтоб мельница на виду была. Бывало, только ветер разыграется, тучи нагонит - он уже бежит через выгон и орет на все Большие Бочаги: "Федо-от, станови мельницу - мрач идет! Федо-от, ай не слышишь? Мамушка моя, туды ее в тютельку мать... Федо-от! Мрач идет..." Так и прозвали его Мрачем. К нему-то и завернул на зорьке Бородин.

 Старик стоял возле плетневого омшаника и долго из-под ладони всматривался в ходока.

 - Никак, Андрей Иванович! - оживился наконец дед Ваня. - Откуда тебя вынесло? Мамушка моя, туды ее в тютельку мать... Да ты мокрый по самую ширинку. Ай с лешаками в прятки играл?

 Андрей Иванович приподнял кепку, поздоровался:

 - Ивану Дементьевичу мое почтение.

 Старик подал руку, заботливо заглядывая гостю в лицо:

 - Ты чего такой смурной? Ай беда стряслась?

 Андрей Иванович сел у костра, кинул с плеча оброть, достал кисет, скрутил цигарку, протянул табак старику.

 - Да ты и в самом деле смурной! - удивился старик. - Я ж не курю!

 Бородин отрешенно сунул кисет в карман:

 - Как знаешь...

 Дед Ваня достал свою табакерку берестяную, захватанную до лоска, с ременной пупочкой на крышке; поглядывая на раннего гостя, на его темные мокрые онучи, на разбухшие и сильно врезавшиеся в них оборы, на маслено-желтые от росы головашки лаптей, подумал: "Э-э, брат, много ты на заре искрестил лугов-то". Вталкивая щепоть табаку в ноздри, изрек:

 - Ноги ты не жалеешь, Андрей Иванович. Они, чай, не казенные. Вон лошадей сколько ходит... Бери любую и катай.

 - Угу... так и сделали, - отозвался Андрей Иванович, прикуривая от головешки. - Взяли и укатали. Кобылу у меня угнали.

 - Какую кобылу? Не рыжую ли?!

 - Ее, - выдыхнул Андрей Иванович.

 - Ах, мамушка моя, туды ее в тютельку мать! А-ап-чхи! Чхи!.. Кхе-хе! - старик затрясся в кашле и замахал руками.

 У старика рыхлый, распухший от нюхательного табака красный нос; когда он кашлял и чихал, пыхтя и надуваясь, как кузнечный мех, нос его становился лиловым, похожим на вареную свеклу. Под конец своей понюшки старик прослезился... Потом высморкался в подол суровой рубахи, выругался и спросил:

 - Кто те сказал, что кобылу угнали?

 - Кто мне сказал? С вечера пришли за лошадьми проса ломать... Ну, мужики разобрали своих да уехали. А я целую ночь ходил... Все табуны обошел - нет кобылы...

 - А жеребята?

 - Жеребята в табуне... И третьяк, и стриган, и Белобокая... Все там.

 - Может, и кобыла найдется?

 - Нет... Кобылу угнали. Сама она от жеребят не уйдет. - Андрей Иванович бросил окурок, оправил привычным движением правой руки пышные черные усы и задумался, глядя в костер.

 - Ну чего ты отчаялся? И на Белобокой пахать можно. Гони, ломай проса-то, - сказал старик.

 - Плевать мне теперь на просо! Я этого гада сперва сломаю, - Андрей Иванович скрипнул зубами, и его глубоко посаженные темные глаза нехорошо заблестели. - Я с ними посчитаюсь! - он пристукнул кулаком по коленке.

 - А ты что, знаешь его?

 - Я узнаю... - он в упор, с вызовом поглядел на старика. - Вася Белоногий не навещал тебя, случаем?

 - Да что ты, Андрей Иванович, не гневи бога! - Дед Ваня засуетился, стал оправлять костер, подкидывать в огонь обгоревшие чурки. - Он уж с двадцать второго года не промышляет лошадьми. Как только власть окрепла, так и он отшатнулся!

 - Власть окрепла!.. Знаем, почему он отшатнулся. В Желудевке приятеля его сожгли, а Белоногий деру дал...

 - Не греши, Андрей Иванович, - упрашивал старик. - Это Митьку Савина хотели в костер-то бросить. А Васю не трогали. Он с теми конокрадами не якшался. В ту пору он больше по амбарам промышлял. Яблоки у попа увез... Это было... А теперь он при деле. В селькове [СельККОВ - сельское крестьянское кооперативное общество взаимопомощи] сидит. И чтоб лошадь у тебя угнать? Ты ж ему не чужой.

 - Дак он у тебя, у родного дяди, амбар обчистил! - взорвался опять Бородин.

 - И это было, - склонил лысую голову дед Ваня. - Но учти такую прокламацию... Это ж при старом режиме было! А теперь он в селькове сидит, инвентарем снабжает...

 - Не знаю, кого он там снабжает. Но что воры ему все известны наперечет, в этом я уверен.

 - Это очень даже способно, - закивал дед Ваня. - Насщет того, кто украл, он, черт, сквозь землю видит. Это ж промзель. Я что тебе посоветую: заобротай Белобокую и поезжай к Васе в Агишево. Авось он поможет тебе. У него сама милиция останавливается. Истинный бог, правда!

 - К Васе - не к Васе, а ехать искать надо, - примирительно сказал Андрей Иванович.

 - Во-во! - подхватил старик. - До Агишева двадцать верст. И все лугами... просквозишь всю плесу. Может, чего и отыщешь. Земля слухом полнится.

 - Пожалуй, и в самом деле к Васе поеду.

 - Имянно, имянно! А я тебе логун меду нацежу - воронка. Отвезешь Васе. Выпьете... Авось и сойдетесь с ним. Поезжай, поезжай...

 

 

 Рыжая кобыла, прозванная Веселкой, была и опорой и отрадой Андрея Ивановича. Высокая, подтянутая как струна, за холку схватишь - звенит. Грива светлая, волнистая, как шелковая, - из рук течет. Что твой оренбургский платок... Хоть накрывайся ей. Ноги сухие, золотистые, а бабки белые... Как в носочках. Храп тонкий, сквозной, на солнце алеет, будто кровь кипит... На лбу звездочка белая, по крупу кофейные яблоки лоснятся, словно атласные... Красавица! Десять жеребят принесла и телом не спала. Берег ее Андрей Иванович и в работе и в гоньбе. Каждого подрастающего жеребенка-третьяка передерживал на год, - объезжал и впрягал в работу. Продавал только на пятом году, когда новый третьяк лошадью становился, а там стриган подпирал, сосун большим вымахивал... И так в зиму по четыре головы лошадей одних пускал. Жеребята не работники, одна видимость лошадей, но едоки хорошие. И сено крупное есть не станут, им что помельче дай. "Лучше бы двух коров пустили", - говорила Надежда. "Тебе и от одной молока девать некуда", - возражал Андрей Иванович. "От коровы и масло и мясо... А что за польза от этих стригунов? Только сено в навоз перегоняют", - горячилась Надежда. "Не ты его косила, а я... Чего ж ты переживаешь?" - невозмутимо отвечал Андрей Иванович. "Да ты прикинь - сколько сена съест твой жеребенок за три года! И что ты получишь за него? Где выгода?" - "Не одной выгодой жив человек..." - "Я знаю, что тебе втемяшилось... Породу разводишь?" - "Развожу". - "А где она, твоя порода? Вон Зорьку в Прудки продал - ее обезвечили, она пузо по земле таскает. Набата в Брехове запалили, говорят, водовозом стал..." - "Я за других не ответчик, а своих в обиду не дам". - "Ну возьми, растопырься над ними... Ухажер кобылий".

 И вот угнали Веселку... Украли гордость его и славу... Четырнадцать лет исполнилось кобыле, а ей и десяти не давали - в работе огонь, на ходу от рысака не отстанет. А характер, какой характер! Вырастала она в мировую войну, братья Бородины были на фронте, дома оставались одни бабы. Вот и хватила она волю при них, за три года нагулялась печь-печью. Мужика увидит - храпит и копытом бьет. Не подходи! Не кобыла - атаман. Объезжала ее Надежда... Два раза телега со шкворня слетала, передки в щепки разбивала, и с обрывками вожжей да с обломками оглоблей прибегала кобыла домой, забивалась в хлев и храпела, прядала ушами, как тигра. Только Надежда и входила к ней. "Веселка, Веселка!.. Стой, милая, стой!" Рукой ее по холке треплет. Та ноздри раздувает, глазом мечет, как бешеная, но стоит.

 "Ну и Надежда, ну и оторвяга!.. - удивлялась свекровь. - Она слово знает. Вот безбожница! Вот бочажина..." Бочажиной прозвали в семье Надежду оттого, что она взята была из села Большие Бочаги. По ночам в отчий дом бегала (днем работала)... Бегала через лес да мимо кладбища... И не боялась. Оттого и безбожница. А Веселку она не наговором брала - кормила ее сызмальства. Потому и давалась ей кобыла. И объездила ее Надежда, и с сохой да пашней познакомила. К делу приобщила. Но и Веселка иные привилегии за собой оставила: во-первых, не бери меня под уздцы. Ты - под уздцы, а я в дубошки [здесь: на дыбки]. И - берегись моя телега все четыре колеса! Расшибу! Пахать - пашет и боронить - боронит; но ежели кто из соседей поехал на полдни домой, то и ее уволь... Все, кончено! Отработала. Стеганешь - поперек поля пойдет, все борозды перетопчет. Уж на что отец Надеждин, Василий Трофимович, силен - не мужик, а колода свилистая, и тот плюнул. Приехал к ним в Тиханово на помощь. Ну и пахал на Веселке... Кто-то из соседей домой подался, она и увидела. И пошла крестить вдоль и поперек. Всю картину ему выписала, затаскала мужика. Черт, говорит, а не кобыла.

 Когда в семнадцатом году под осень был призыв лошадей на войну, свекровь с радостью отправила Веселку на комиссию: авось возьмут. Кобыла видная. За такие стати казна хорошие деньги платила.

 Надежда гоняла ее в Пугасово. А потом рассказывала: "Комиссия была на площади, перед волостным управлением. Стол вынесли перед крыльцом... За столом все военные: полковники всякие да подполковники... Все в полетах, шнурки плетеные через плечо пропущены. Усатые, бородатые... А вокруг солдаты. Ну, народу, народу - пушкой не пробьешь. Вот записали нас в очередь с лошадьми. Выкликают и меня. Я веду ее через площадь. А кобыла моя все в дубошки. Она столько народу и не видала. Как даст свечку! Завьется - вон куда! А я повод за конец взяла. Куда ты, думаю, денешься? А эти военные со всех сторон кричат: "Возьмите лошадь у женщины! Она убьет ее!" Подбегают два солдата: "А ну-ка, гражданочка, уступи ее нам!" Не надо, говорю, не трогайте, от греха! Хуже будет. "Вот глупая, - говорит солдат. - Это тебе боязно. А мы ее в момент обломаем. Сейчас я ей покажу кальеру два креста". - "Смотри, кабы она тебе самому не показала эту кальеру". Вот он закинул ей повод на холку и - прыг на нее. Эх, она как взовьется, как даст вертугана... Он кубарем с нее хлоп. А лошадь моя по кругу. "Держите ее, держите!" - кричат. Не трогайте, говорю, ежели хотите комиссию над ней справить. Ну, поймала ее, успокоила... Подвела к столу - к ней с меркой, а она в дубошки. "Да что она у тебя, или не объезжена?" Для кого объезжена, говорю, а для кого нет. "Ну ладно, говорит главный. Запишите, что годна, а брать будем через год. Молода еще".

 А через год и война кончилась. Одна кончилась, другая начиналась.

 Вернулся домой Андрей Иванович в марте восемнадцатого года. Как увидел кобылу, так и со двора не уходил до самых сумерек. Все оглаживал ее, чистил, хвост расплетал, гриву... Песни мурлыкал. И она приняла его. Видать, хозяина почуяла. Так ведь он голосом любую лошадь уведет... Не только лошадь - сосунок за ним, как за маткой, бежит. Дух, что ли, от него особый исходит.

 Однажды шурин Андрея Ивановича на Веселке рысака обгонял. Ездил Андрей Иванович с Надеждой в Большие Бочаги к теще на масленицу. Шурин был в отпуске, приехал с Казанского затона - пароходы там зимовали. Он второй год как ходил командиром парохода на Волге, а до этого первым помощником на Каспии плавал. С Каспия не больно приедешь - зимовки не было. Ну и давно не видались. Шурин, Петр Васильевич, детина саженного росту, носатый, губастый, с маленькими светлыми усиками, хорошо подстриженный, с белой тугой шеей, столбом выпирающей из темно-синего кителя, который сидел на нем так плотно, что под мышкой щипцами не ухватишь. Собрал Петр Васильевич за столом всю родню - водку разливал прямо из четверти и все приговаривал: "Это только запой, а выпивка впереди". Ну, загуляли и решили в Прудки прокатиться, к тетке Дарье съездить. Поехали на двух подводах. Филипп Селиванович, дядя Надеждин, рысака запряг - санки беговые с железными подрезами, копылы гнутые, выносные... Куда там! Ни один раскат не страшен. По воздуху пусти такие санки и то не опрокинутся... Молодых - Андрея Ивановича и Надежду - посадили в санки, полостью медвежьей прикрыли от ископыти, Филипп Селиванович на облучок сел, бороду белую размахнул по мерлушковому воротнику, вожжи ременные с серебряными бляшками разобрал... "Гоп, гоп! Где мои гогицы?" - Он не выговаривал букву "л", и его за спиной звали "Голицами". А Петро завалился в сани да бабу Грушу посадил, прозванную за свой внушительный объем "Царицей", да тетку Марфуньку, жену Филиппа Селивановича, и поехали!

 Туда все шло чинно-благородно: рысак шел впереди, позвякивая воркунами на хомуте. Веселка легко поспевала, вынося грудь на задник и нависая мордой над санками. В Прудках выпили как следует, возвращались в сумерках. Полем песни пели... Лошади разгорячились. Въехали в Бочаги - народ стеной стоит вдоль дороги - поглазеть вывалили. Дорога накатанная да длинная - больше трех верст, и все селом, - по сторонам гикают, хлопают, бьют в рукавицы. Рысак забеспокоился, закачал корпусом, выметывая в стороны ноги, прося ходу... Филипп Селиванович заерзал на облучке, поднял высоко руки и вдруг резко подался вперед, легко отпуская до вольного провиса вожжи. Да как крикнет: "На, ешь их, маленькай! Гоп, гоп! Где мои гогицы?!" Рысак радостно взметнулся, высоко закинул морду и, бешено оскалив зубы, пошел так мощно, что ископыть, словно удары пихтелей, забарабанила в головашки санок. Но через минуту Андрей Иванович услышал другой сильный и частый топот; ему показалось вначале, что стучит где-то под ним. "Уж не санки ли расползаются?" - успел подумать он и оглянулся: сбоку от него, почти на уровне его глаз ходенем ходила мощная мускулистая конская грудь. Он не видел ни ног, ни головы лошади - только эту прущую вперед, ходившую как мельничный жернов конскую грудь. Потом придвинулись головашки саней - Петро стоял во весь рост в черной шинели, тулуп валялся в ногах его; он был бледен, без фуражки, с перекошенным от ярости лицом и кричал во все горло: "Врешь, Селиванович! Обуховых не обгонишь..." И даже Царица в санях что-то кричала, размахивая сорванным с головы розовым капором: "Эй, залетные!.." Так и оторвались сани, ушли вперед...

 Праздник на этом обгоне кончился... Филипп Селиванович два года не ходил к Обуховым, хотя жили они напротив. Вот как раньше гордость блюли...

 

 

 Андрей Иванович ехал по лугам на Белобокой и вспоминал эту далекую и такую близкую жизнь, где радости и горе делились пополам с лошадью... И она под стать ему, хозяину, умела и постоять за себя, и с честью выйти из любого переплета. И продавали ее... Андрея Ивановича мобилизовали на гражданскую войну. В зиму бабы опять остались одни. Надежда со свекровью поехали в лес за дровами на двух подводах. Напилили, в сани уложили, утянули возы - все честь честью. Выезжать на дорогу стали. Впереди оказалась Веселка, а старая кобыла в глубине. И вперед ее не выведешь - пеньки мешают. А Веселка первой не идет. Заупрямилась, и все тут. Надо бы подождать, но свекровь сама горячая: "Черта лысого ей..." Позвала лесника: "Выведи, родимый, лошадь, а я тебе табачку дам". Тот подошел взять ее под уздцы. Надежда его остановила: "Не бери ее под уздцы". - "А что ты понимаешь? Твое дело коровьи сиськи тянуть..." Ну и взял он ее под уздцы. Она как взвилась да как ахнула его копытом. И плечо вышибла.

 Продали ее под Касимов. Она с поля уходила. Борону оставит новому хозяину, а сама с постромками да с вальком Оку переплывала; за пятьдесят верст дом находила. Через нее и хозяин тот погиб. Приезжал он накануне половодья в девятнадцатом году в Большие Бочаги за хлебом. Ехал лугами, по насту. По дороге нельзя: в селах отряды стояли - торговля хлебом была запрещена. А накануне договорился с Надеждой - приедет ночью, прямо на мельницу к Деминым. Дед Ваня встретил его за селом, продал два мешка муки на керенки. Ночь была темная... тот заблудился в лугах и выехал на Желудевку, а там отряд. Жердь повесили поперек дороги. Часовой с винтовкой: стой! Чего везешь? Откуда? Продотрядчик и взял ее под уздцы. Она как махнула... У того винтовка в сторону полетела. Сам кубарем. Хозяин шевельнул вожжами: "Эй, царя возила!" Жердь она грудью поломала и понеслась. А хозяин-то еще обернулся, снял шапку и помахал часовому. Возьми, утрись... Поминай как звали. Ну, тот приложился и стукнул его вдогонку. Мертвого привезла домой... Сама дрожит, вся в пене. Хозяина похоронили, а ее - возьмите и возьмите назад. Так и пришлось деньги возвращать...

 

 

 На Богоявленском перевозе держали общественный паром. Перевозчик, Иван Веселый, бывший при нем с незапамятных времен, кажется, знал всякого проезжего и прохожего... Босой, распоясанный, в солдатской замызганной гимнастерке, он вьюном вертелся возле каждой подводы и кроме своего заслуженного пятачка с прохожего да гривенника с повозки, мог ненароком прихватить горшок с воза, связку лаптей, а если возница разиня, то и кадку свистнет или мешок с овсом... Брал не задумываясь: нужно ему или нет. Брал смеха ради... Кадку пускал по воде, костер в ней раскладывал. Плывет по реке - дымит. А он орет с берега: "Пароход идет, пароход!" Ребята с лугов на поглядку сбегались. "Ну, пузо грецкое, - скажет пацану. - Раздавишь животом горшок - лапти дам". Лапти, да еще в лугах, - штука важная. Кому не хочется так вот запросто получить лапти? Лягут ребятишки животами на горшки, надуваются до красноты и катаются по лугу. А Иван Веселый сидит в кругу и командует: "Эй ты, поросенок! Куда носом запахал? Сурно держи выше. Ну! А ты чего ногами сучишь? Это тебе не в постели у мамки брыкаться!"

 Андрей Иванович застал его у костра - тот кипятил на треноге большой медный чайник и переругивался через реку с татарами.

 - Абдул, башка брить будем? - спрашивал Иван Веселый.

 - Тыбе не псе равно? - отвечал высоким голосом жилистый, голый по пояс, бритый татарин. - Тыбе лохматый... собакам псе равно.

 Он забивал колья, и когда кричал, то размахивал топором и делал свирепое лицо. Двое других, в белых рубахах и в черных тюбетейках, молча пилили жерди на тырлы.

 - Абдул, волос у тебя жесткий... Поди, бритва не берет? - миролюбиво спрашивал Иван.

 - Тыбе не псе равно?

 - Дак чудак-человек!.. Помочь тебе хочу. Я средство знаю, чтоб волос обмяк. Иди ко мне! Дерьмом коровьим голову вымажу. Отмя-акнет!

 - Донгус баллас! - высоко, гортанно, как крик потревоженного гусака, несется с того берега. - Свинья с поросятам!

 Андрей Иванович спрыгнул с Белобокой и, привязывая повод за куст, сказал Ивану Веселому:

 - Брось дурачиться!

 Тот кивнул ему, хитро подмигнув, и опять обернулся к татарам:

 - Абдул! Давай муллу на свинью сменяем! Ведь наш поп вашему мулле хреном по скуле. Он у вас теперь пога-анай!

 - Собакам! Донгус баллас!.. - кричат оттуда уже в три голоса.

 - Всех расшевелил! - довольно осклабился Иван Веселый. - Садись! Чай пить будем.

 - Некогда мне, Иван, чаи распивать. Ты не видел, лошадей тут, случаем, не прогоняли на днях?

 Иван сбил на затылок свою замызганную кепчонку, растворил широкую щучью пасть:

 - Г-ге! Ты, Андрей Иванович, никак, на допрос меня вызвал? Чего ж не скомандуешь: встать, мол, такой-разэдакий!

 - Да ну тебя, балабона!.. - Андрей Иванович снял заплечный мешок, неосторожно стукнул его оземь. В мешке что-то утробно булькнуло.

 - Не карасий везешь? - потянул воздух своим сплющенным, крючковатым носом Иван Веселый. - Налил бы кружечку? А то мне ночью без огня, Андрей Иванович, страшно; эти самые, шишиги, донимают... Сунешься в куст по нужде, а он тебя хвать за голое место. А рука-то у шишиги маленькая да холодная... Брры!

 - Вот обормот! - Андрей Иванович усмехнулся. - Ну ладно... Давай кружки!

 Иван Веселый поскоком слетал в землянку, достал жестяные кружки. Андрей Иванович налил по полной воронка. Выпили.

 - Вот это самообложение! Дух захватывает и по кумполу бьет, - сказал Иван Веселый, заглядывая на опрокинутое донышко и ловя языком сорвавшуюся каплю.

 - Меня вот стукнули так стукнули, - сказал Андрей Иванович. - Кобылу угнали... Рыжую... Вот я и спрашиваю: не прогоняли, случаем, перевозом? У нее грива светлая и звездочка на лбу.

 - Я, Андрей Иванович, люблю звезды на небе считать. Они далеко... А какая и свалится - мимо пролетит. Ночью-то я один на перевозе. Стра-ашно. Налил бы еще кружечку воронка для поддержки штанов.

 Андрей Иванович насупился, но налил еще кружку. Иван Веселый набрал полон рот, побурлил медовухой в горле и, выпячивая кадык, запрокинув лицо в небо, сказал:

 - Я никого не видел и ничего не знаю... но, говорят, будто на Панском двое перегоняли через реку лошадей... У одного длинные волосы...

 - Жадов?! - аж привскочил Андрей Иванович.

 - Какой Жадов? - обалдело поглядел на него Иван Веселый. - Сказано - я никого не видал и ничего тебе не говорил.

 От перевоза на Агишево дорога шла торная: народу и пешего и конного сновало по ней великое множество: Агишево село торговое, по четвергам базар собирался, татары лавки держали, скупали шерсть, овчины, продавали каракуль, аж из Средней Азии везли. Через Агишево проходил знаменитый богомольный тракт на Саров, через Муромские леса; не только сирые да убогие - царь с царицей, говорят, ходили по этому тракту пешком в Саров богу молиться.

 Андрей Иванович свернул с дороги и поехал лугами. Заречная сторона была воровской вотчиной Жадова; здесь на дороге не ты его, а он тебя скорее высмотрит. Жадов в одиночку не промышляет, у него связи, сотоварищи. Против Ивана Жадова в открытую не пойдешь - вывернется, а то тебя же и под монастырь подведет. Неужто Жадов поднял на него руку?

 Бородины и Жадовы жили на одном переулке напротив друг друга. Иван Бородин, государственный астраханский лоцман, еще в конце прошлого века взял с собой матросом Корнея Жадова, отца Ивана, и довел его до дела. Корней ходил боцманом сперва на Каспии, потом на Черном море. Там, в Одессе, и ребята его выросли, там и воровству обучались. Ванька Жадов появился в Тиханове уже матерым вором; коренастый, короткошеий, с длинными, оплечь, темно-русыми волосами, с бойкими зелеными глазами, он быстро прославился в округе под кличкой "Матрос". Короткий морской бушлат да брюки клеш не снимал он ни зимой ни летом. Из Пугасова, со станции, ехал на тройке цугом; возле церкви тройку отпустил, хорошо расплатился. И без багажа в длинной шубе, - видно, с чужого плеча - полы по мартовским навозным лужам волочились - мех кипенно-белый, козий, верх драп-кастор блестит, воротник шалевый, бобровый! А под шубой бушлат, брюки клеш и грудь нараспашку... Идет по селу и в лужи деньги медные бросает. А пацаны за, ним так и вьются, как грачи за сохой: деньги - в драку, нарасхват. А Жадов идет и посмеивается. В Тиханове жил мирно, но пропадал месяцами. Говорили, у него в Кадоме да в Торпилове притоны были. Говорили, будто он тихановских мужиков по ночам с подводами выгонял на свои воровские набеги... Но открытых обвинений против него не было. А слухи есть слухи.

 Андрей Иванович теперь ехал с надеждой к Васе Белоногому - тот не любил Жадова. Вася был вор - забавник, артист, заводила и гуляка. Однажды в праздник на Деминой мельнице он выиграл в карты у Жадова ту знаменитую шубу и тут же пустил ее на пропой. Мужиков много собралось. Трактирщик Огарев дал за нее три четверти водки и живого барана пригнал. Вася говорит: "Барана не трогать. Дарю его тому, кто внесет на мельницу враз два мешка ржи". Перед мельницей подводы стояли. Федот, сын деда Вани, за живого барана пупок надорвать готов; подошел к сеням, взвалил два мешка на хребтину, пошел враскорячку, в землю глядя... Дошел до помоста, ногу занес на ступеньку - и мешки разъехались. Смеются мужики: "Федот, ты их чересседельником свяжи да сядь на них верхом! Авось въедешь".

 Вася поглядывает на Жадова, тот на него, и как-то утробно по-жеребячьи похохатывают. Вот Жадов подходит к саням, берет по мешку под мышки, как поросят, - и пошел, только ступеньки заскрипели. Бросил их к жернову, обернулся - красный весь: "Вот как носят мешки-то!" - "Нет, не так, - сказал Вася. Вразвалочку подошел к саням, сграбастал своими ручищами мешки за чуприну и понес их на весу, перед собой, как щенков. - Вот как их носят!"

 Ехал Андрей Иванович по лугам, по вольному разнотравью, минуя округлые липовые рощицы, огибая длинные извилистые озера-старицы, обросшие еще по-весеннему кружевным, в сережках, салатного цвета ракитником, да иссиня-темными стенками податливого на ветру, шелестящего камыша. И с каждого холма открывалось ему неохватное пространство, зовущее через эти светлые пологие увалы к дальнему лесному горизонту, где мягко и сине, откуда веет дремотным небесным покоем. И так далеки были эти леса, так зыбки их очертания, что, казалось, три года скачи туда - не доскачешь.

 Андрей Иванович ехал неторопко, опустив поводья. Травостой был густой, упругий и довольно высокий - даже на холмах лошадиная бабка в траве скрывалась, а в лощине, где тимофеевка и костер уже выходили в трубку, трава доставала лошади почти до брюха. Да и пора уж - в Вознесение галка в озимях прячется. "Природа свое берет, - думал Андрей Иванович. - Вон как в низинах расплескалась купальница - прямо золотое половодье. Значит, к теплу, и небо было густой синевы, по-летнему убранное разрозненными, крепко сбитыми грудастыми облаками".

 А сколько птицы здесь, сколько живности!.. Над заболоченными низинами кружились чибисы; завидя конного, они ревниво, издали, встречали его, суматошно, с пронзительным криком. "Чьи вы? Чьи вы?" - носились вокруг и дергались на лету, будто обрывали какие-то невидимые нитки. Утки хоронились в камышах и только мягко, шипуче как-то и не крякали, а шваркали: "Шваррк-шваррк..." Изредка от озерной береговой кромки отрывались пестрые кулики-перевозчики и с громким торопливым криком: "Перевези! Перевези! Перевези!.." - стремительно улетали низко над водой. А от бочажин, зарастающих непролазным тальником да осокой, далеко на всю округу заливались соловьи, да жирно, утробно квакали лягушки: "Куввак-ка-как! Куввак-какак!", да отрешенно, загадочно и тоскливо на одной ноте кричали бычки: "Бу-у! Бу-у! Бу-у!" Будто кто-то задувал там, в болоте, в пустую огромную бутылку и прислушивался: "Бу-у! Бу-у!"

 Любил Андрей Иванович луга. Это где еще на свете имеется такой же вот божий дар? Чтоб не пахать и не сеять, а время подойдет - выехать всем миром, как на праздник, в эти мягкие гривы да друг перед дружкой, играючи косой, одному за неделю намахать духовитого сена на всю зиму скотине... Двадцать пять! Тридцать возов! И каждый воз, что сарай, - навьют, дерева не достанешь. Если и ниспослана русскому мужику благодать божья, то вот она, здесь, перед ним, расстилается во все стороны - глазом не охватишь.

 В Агишево въехал он в проулок со стороны мечети. Как раз напротив жил Вася Белоногий со своей Юзей, квартиру снимал. При въезде в село Андрею Ивановичу встретились три тройки, они взялись легко, точно птицы снялись от мечети, и со звоном, с гиканьем, с пронзительными переливами татарской гармошки понеслись из села; кони в лентах, тарантасы черные, хорошей ковки... Невеста в белом платье, в цветах, провожатые в пестрых, ярких платках, в тюбетейках... Только их и видели... "Хоть и нехристи, а свадьбы справляют по-людски, красиво", - подумал Андрей Иванович.

 

 

 Вася Белоногий доводился троюродным братом Надежде Бородиной. Хоть и дальняя родня, но Белоногий заезжал к ним запросто; в базарный день, будучи в Тиханове, располагался у них как дома. Зачем на базар приезжал? А кто его знает. Ничего не продавал, не покупал... Но целый день по рядам ходил, говорил: оптовую торговлю ведет, от селькова. У Надежды не раз ее лекарства записывал: "Ты чем это мажешь голову ребенку?" - "Сера горючая, да купорос медный, да сливочное масло... Перетолкла да смешала... Вот и мазь". - "Помогает?" - "Как рукой снимает". - "Надо записать, Юзе пригодится". Юзя его фельдшером работала, татар лечила. Какие-то курсы окончила.

 Привез он ее из Средней Азии в Большие Бочаги. А у него там жила прежняя жена, Катя, у Надеждиной матери оставил. "Крестная, ты отправь Котенка (это он Катю так звал). Я с ней жить не буду". - "Куда ж ее отправить?" - "Куда захочет. Вот ей деньги на дорогу".

 Жил он беззаботно и легко, как ворон в чистом поле, - ни гнезда, ни детей. Ноне там поклевал, завтра туда полетел. В родном селе, в Больших Бочагах, появился он с этапом арестантов - бритый, в армяке. Гнали их откуда-то из Астрахани, в тюрьму по месту жительства. Признал его дед Ваня: "Племянничек, дорогой! Мамушка моя, туды ее в тютельку мать! Ай это ты?" - "Я, дядя. Возьми на поруки, я исправлюсь". Время было революционное - семнадцатый год. Каждому человеку верили. Взял дед Ваня племянничка. Да кому же другому брать? Отец Васи жил где-то в Средней Азии. От него ни слуху ни духу. Обули, одели Васю. Он до зимы жил у Деминых, на мельнице работал. А зимой по родителю, говорит, затосковал. "Везите меня на станцию! В Азию поеду". До Пугасова его не довезли. Доехали до Почкова - сам слез. Дальше, говорит, я доберусь своим ходом... И добрался...

 Ночью приехал с дружками в Большие Бочаги и обчистил амбар у Деминых. И сундук, и хлеб... Все под метелку увезли. Те утром хватились - амбар взломан. А на пороге рукавица Васина валяется. Из тюремного армяка сшитая: полы отрезали да сшили рукавицы. Он ее и оставил на память. Распороли рукавицу, приставили к армяку - как раз подошлась. Ах, стервец! Ах, оторвяжник!

 Кинулись за ним в погоню, в Пугасово. Да разве его словишь?

 Через три года он вернулся в Бочаги и сам рассказывал Деминым: "Вы сунулись, на меня иск предъявили... А я в это время в чайной на базаре сидел. Пришел милиционер и говорит: "Уматывай отсюда. Тебя ищут". Ну, я шапку в охапку, заулками да задами пробрался на станцию и - Митькой меня звали... Я был чист - зерно в Почкове мельнику продал, барахло в притон пугасовский свалили. А приставу шелковый отрез подарил, на рубаху... Чтоб не домогался..."

 Сидит у них за столом, ест-пьет и над ними же измывается. "Эх, кабы сладил... так и вкатался бы в его нечесаную башку", - ярился Федот про себя. Но вслух только фыркал, как кот, и не чокался с Васей. А дед Ваня угощал... "Пей, жулик! Мамушка моя, туды ее в тютельку мать. Ты меня обокрал, ты ж ко мне и за милостыней пришел. Сказано: что бог даст, того человек не отымет. Так-то, мамушка моя. Я не обеднял, да и ты не разбогател".

 Нельзя сказать, чтобы Васю совесть прошибла и он изменил своей воровской привычке - брать, что лежит поближе, просто умнее с годами стал: зачем красть, когда само в руки дается?

 В двадцать четвертом году в Гордееве создали две артели штукатуров и каменщиков, а Вася Белоногий подрядчиком нанялся к ним. Лучшего ходока да знатока всей округи и не найти. Он знал не только, что и кому построить надо, но и то, кто куда бежит, да что у кого лежит, и что с кого взять можно.

 Однажды в Лугмозе проигрался; ехать домой - ни овса лошади в дорогу, ни харчу самому. Завернул в Починки, остановился у богатой избы. Вошел: мужик в поле, баба на дворе хлопочет. В годах хозяйка, плат по самые брови повязан и лицом темна да нелюдима. "Хозяйка, - говорит Вася, - я лекарь выездной. Роды в Лугмозе принимал. Ну, мне там и шепнули, будто у вас бабы есть - годами бьются, сохнут, а рожать не могут. У меня средство есть верное... Помогает забрюхатеть". - "Что за средство?" - "Палочка наговоренная", - показал он ей ореховую палку (в лесу вырезал). - Да порошок аптекарский". Он вынул из кармана кисет с табаком и повертел его перед глазами. Кисет цветной, шелковый, поди узнай, что там за порошок? У бабы инда глаза заблестели: "Есть у нас такие женки, есть, родимый. Позвать, что ли?" - "Погоди! Дай мне котелок или чайник медный. Да треногу, ну - козлы. Я в огороде у вас снадобье готовить буду. Ко мне не подходить... Я сам позову, когда нужно, или выйду. Пусть все бабы в избе сидят и ждут. Да, скажи им еще вот что: деньгами я не беру. Деньги плодовитость убивают. Пусть несут яйца, масло... Овес можно".

 Баб набежало - полна изба. Он появился перед ними в лекарском облачении: на голову натянул белый носовой платок - узелками завязал углы - шапочка получилась, попону приладил спереди, что твой фартук! И рукава на рубахе засучил по локоть. В одной руке котелок с табачным отваром, в другой руке белая палочка. "Ну, подходите по одной... Буду принимать в чулане". Отвар наливал кому в пузырек, кому в банку или в кружку. А казанком указательного пальца отмерял палочку: "Тебе сколько лет?" - "Тридцать пять". - "Вот тебе три с половиной казанка. А тебе сколько?" - "Мне сорок". - "Так. Четыре казанка. Раздели на семь равных частей и отваривай палочку в самоваре. Пить семь дней подряд. А этот отвар в чай добавлять". Натащили ему и яиц, и масла, и овса... Весь котелок табачного отвара розлил... А палки не хватило. Так он половину кнутовища отхватил да изрезал бабам.

 Через три года, будучи уполномоченным селькова, он ездил в Починки на пристань отгружать плуги и сеялки да заглянул к той хозяйке. Она признала его. "Ой, родимый, ведь помогло! - встретила его радостно. - Одна двойню родила, а другая на сорок третьем году разрешилась!"

 Андрей Иванович застал Белоногого дома. Тот сидел за столом в тельнике, брился.

 - Ого, вот это гость! Каким ветром тебя занесло? Ноне вроде бы не базар. - Вася широкими смелыми взмахами снял мыльную пену с лица, как утерся, и подал Андрею Ивановичу руку. - Да ты какой-то зеленый. Не заболел, случаем?

 - Вторые сутки не сплю. Кобылу у меня угнали. - Андрей Иванович снял заплечный мешок и начал развязывать узел.

 - Кто угнал? Откуда? - Вася подошел к рукомойнику и стал смывать лицо.

 - С лугов угнали, - Андрей Иванович вынул из мешка логун с медовухой и поставил его на стол. - Вот, Иван Дементьевич воронка тебе прислал.

 Вася с минуту глядел на логун с воронком, на Андрея Ивановича и молча вытирал шею, лицо и голову. У него все было обрито, кроме темных широких бровей: и лицо, и шея, и голова стали теперь красными по сравнению с темными узловатыми ручищами и косматой грудью, выпиравшей из тельника.

 - Не пойму я что-то: с какой же стати ты ко мне пожаловал? - изрек наконец Вася.

 Андрей Иванович снял кепку, по-хозяйски повесил ее на вешалку у двери, расчесал свои черные, без единой сединки, волнистые волосы, усы оправил перед висячим круглым зеркалом и прошел к столу:

 - Проголодался я, Василий Артемьевич. Со вчерашнего обеда не жрамши.

 - Сейчас я позову Юзю. - Белоногий отворил дверь и крикнул в сени: - Юзя! Зайди на минутку!

 Во второй половине избы находился фельдшерский пункт.

 - Сейчас состряпаем насчет поесть.

 Вася надел черного сукна милицейскую гимнастерку, подпоясался кавказским ремешком с серебряными бляшками да с затейливыми висюльками вроде кинжальчиков. По избе прошелся - широченный, в высоких опойковых сапогах, в галифе... Командир! Остановился перед Андреем Ивановичем, на носках качнулся:

 - Ну, давай начистоту. На меня думаешь или на моих приятелей?

 - Кабы на тебя думал - не приехал бы. Посоветоваться к тебе... А проще сказать - за помощью.

 - Это другой коленкор. - Вася тоже присел к столу.

 Вошла Юзя, не то татарка, не то узбечка - маленькая, аккуратно затянутая в белый халатик, в белом чепце с красным крестиком, мелкие косы, как длинные ременные кнуты с красными лентами на Концах, спадали на плечи и на спину, вся такая верткая, быстрая...

 - Андрей Иванович в гости заезжал! А я с тобой ничего не знал. Сейчас яичницу жарить будем. Сыр есть, колбасу есть...

 Она захлопотала вокруг стола: подала тарелку соленых огурцов, желтых и крупных, как поросята, стопку пресных татарских лепешек из пшеничной муки, нарезала темной и сухой конской колбасы да сыру домашнего, плоского, как слоеный пирог, острого и соленого.

 - Кушайте! Сейчас яичницу наварю.

 Она разожгла керосинку, поставила сковородку на нее и упорхнула:

 - Меня люди ждут.

 Вася налил в стаканы медовуху:

 - Ну, что там за воронок дядюшка намешал? - чокнулся стаканом. - Поехали!

 Воронок был хоть и нагретым, но терпким, с хмельной горчинкой, с легким пощипыванием на губах, как настойная брага.

 - Вот старый дятел! А неплохое хлебово сотворил, а? - похвалил Вася. - Давай еще по одной дернем?!

 Они выпили еще по стакану.

 - Ну, что у тебя случилось? Говори подробней, - сказал Вася.

 - Да какие подробности. Пошел в луга за кобылой - проса ломать. А кобылу - поминай как звали.

 - Рыжую? - Вася вскинул голову.

 - Ее.

 - Хороший кусок кто-то у тебя отхватил.

 - Может, и подавится этим куском. Я его и под землей найду! - вспыхнул Андрей Иванович и засверкал глазами. - И вырву этот кусок вместе с зубами.

 Вася как бы с удивлением глянул на Бородина - мужик как мужик: благообразный, с холеными усами, с узким, иконописного овала лицом; вельветовая тужурка на нем, хоть и потертая, но еще аккуратная, щегольская, с накладными карманами и даже с серебряной цепочкой от часов. Лаптей не видно - под столом. Сверху глянешь - учитель... И вдруг такая темная животная ярость?

 - Вот что она делает с человеком, эта частная собственность... - Вася покачал головой. - Правильно сказал Карла Маркс - эту частную собственность надо под корень рубить.

 - А ты что, Маркса читал? - усмехнулся Андрей Иванович.

 - Я Маркса не читал, но вполне с ним согласный.

 - Ты-то чего подымаешь хвост на частную собственность? Не будет частной собственности - и твоим приятелям-ворам делать нечего! - задетый за живое, вспылил Андрей Иванович.

 - Как так нечего? - удивился опять Вася. - Вор себе работы всегда найдет: частной собственности не будет, общественная появится. А эту самую общественную собственность красть удобнее: во-первых, она всегда под рукой, а во-вторых, ты ничем не рискуешь, никого не обижаешь и никакой к тебе злобы. Ну, попался... Так все по закону - получил статью и поезжай на отдых, на заслуженный. А частную тронешь - того и гляди пулю получишь еще до статьи. А сколько злобы. Нет, я против частной собственности... Надо с ней кончать.

 - Ну тебя к лешему! Я было рот разинул - думал, ты что-то дельное скажешь. А ты с побасенками своими.

 Вошла Юзя, протопала, как козочка, своими сапожками, поставила на стол жаровню с яичницей и вылетела.

 Вася налил еще по стакану воронка. Выпили.

 - Я тебе к чему эту уразу развел, - Вася лениво ковырнул вилкой яичницу, пожевал. - Прикроют наш сельков, наверно.

 - Почему?

 - Инвентарь не дают, счета позакрыли. Раньше мы одних сеялок по пять, по шесть десятков мужикам распродавали, по пять молотилок, по тридцать - сорок веялок... А плугов не считали. Каждый бери: кому за наличные, кому по векселю... А теперь баста! Никаких векселей. Единоличник - нет тебе ни хрена. Чуешь, куда дело клонит?

 - Куда?

 - В колхозы! Весь инвентарь туда попер... И вы скоро туда загремите.

 - Э-э, нас уже десять лет колхозами пугают, - отмахнулся Андрей Иванович. - Да вон у нас в Тиханове есть две артели, кирпич бьют, дома строят, торгуют. Неплохо устроились.

 - То артели, а то колхозы. Разница, голова! Ты читал о всеобщей коллективизации? Резолюцию Пятнадцатого съезда?

 - Читал. Но там сказано - строго на добровольных началах. Так что все по закону: кто хочет, ступай в колхоз, а нет - работай в своем хозяйстве. Надо обогащаться, на ноги страну подымать. Что говорили на Пятнадцатом съезде?

 - Это, брат, не на Пятнадцатом съезде. Это года три-четыре назад. А теперь вон всю весну поливают в "Правде" твоих обогатителей. Просто их деревенская политика устарела. Вот тебе и обогащайтесь.

 - Это все разговоры. Мало ли кого поливают. Решений пока нет, значит, все остается по-старому.

 - Да пойми ты, голова два уха! - Вася подался грудью на стол и заговорил тише: - У меня тут ночевал друг, начальник милиции из Елатьмы. На оперативную выезжал. Воров ловили... Разговорились с ним. Он говорит, что осенью на пленуме решение принято о ликвидации кулаков как класса.

 - А я не кулак. Мне-то что? - отмахнулся Андрей Иванович.

 - Ты не кулак, а дурак... - оборвал его с досадой Вася. - Эта ликвидация, как поясняют, будет заодно с коллективизацией проводиться, понял? У них в районе три семьи уже раскулачили, правда, за укрытие хлебных излишков. А тем, кто показали насчет хлеба, двадцать пять процентов от конфискованного дали.

 - В нашем районе такого веселья не слыхал.

 - Лиха беда начало. Я тебе к чему это рассказываю? Зря ты убиваешься из-за лошади. Поверь мне, время подойдет - сам отведешь ее за милую душу.

 - Спасибо на добром слове. Но я двадцать верст трюхал сюда не за утешением. Мне сказали, что кобылу мою угнали сюда. И даже кто угнал известно.

 - Кто же?

 - Иван Жадов.

 - Жадов! Угнал у тебя?! Ах какой сукин сын! У соседа лошадь угнать!.. Мерзавец. - Вася поиграл своими разлапистыми бровями. - Иван - вор серьезный. Его трудно с поличным поймать.

 - Ну, ты меня знаешь... Я в долгу не останусь.

 - Дык ты что хочешь, чтоб я его и накрыл?

 - Нет! - Андрей Иванович схватил Васю за руку и, тиская его горячими пальцами, торопливо заговорил: - Ты только место укажи... Найди его притон и лошадь... И мне скажешь... Я сам с ним посчитаюсь, - брови его свелись к переносице, глаза жарко заблестели.

 Вася с грустью поглядел на него:

 - А ты знаешь, Иван два нагана при себе носит? И спит с ними...

 - Это хорошо... Я разбужу его. А там поглядим, кто кого... Мне и одного ствола хватит.

 Вася откинулся к стенке, прищурил свои серые навыкате глаза, оценивающе глядел на сухого, поджарого, как борзая, Андрея Ивановича.

 - Ну что ж, будь по-твоему, - наконец сказал Вася. - Слыхал я, что ты за стрелок, слыхал. Покажи-ка, сколько времени?

 Андрей Иванович вынул в серебряном корпусе карманные часы "Павел Буре", открыл крышку.

 - Ну-ка! - Вася взял часы, глянул на золотые стрелки; было половина одиннадцатого. Потом стал читать вслух затейливую надпись на полированной серебряной крышке: - "За глазомер. Андрею Бородину. Рядовому пятой роты, семьдесят второго Тульского пехотного полка..." В каком же году получил ты этот приз?

 - В девятьсот десятом.

 - Да... На двух войнах побывал... Сколько же человек ты уложил?

 - Война не охота. Там не хвалятся - сколько уток настрелял, - сухо ответил Андрей Иванович, забирая часы. - Не обессудь, но часы отдать не могу. Память!

 - Да об чем речь?.. Сойдемся, - скривился Вася. - Ладно... Помогу я тебе.

 И они выпили за успех.

 

 

 

 2

 

 Надежда Бородина росла невезучей. В детстве болезни ее мучили: то корь, то скарлатина, то ревматизм... На самую масленицу опухло у нее горло. Говорить перестала - сипит и задыхается. Пришла баба Груша-Царица.

 - Ну что с девкой делать, сестрица? - спрашивает ее мать Василиса.

 Царица - баба решительная и на руку скорая:

 - Да что? Давай-ка ей проткнем нарыв-то.

 - Чем ты его проткнешь?

 - Вота невидаль! Палец обвяжу полотном, в соль омакну, чтоб заразу съело, да и суну ей, в горло-то.

 - Ну что ж. Иного выхода нет. Давай попробуем.

 - А я вот тебе гостинец в рот положу. Только рот разевай пошире да глотай скорее, не то улетит, - ворковала девочке Царица.

 Пока она обматывала чистой тряпицей свой толстенный палец, Надежда с бойким любопытством зыркала на нее глазенками: что, мол, за гостинец такой в этой обертке? Но когда баба Груша, умакнув палец в соль, сказала: "Теперь закрой глаза и разевай рот шире, не то гостинец в зубах застрянет и улетит", - Надежда отчаянно замотала головой и засипела.

 - А ты нишкни, дитятко, нишкни! Василиса, ну-к, разведи ей зубы-то! Та-ак... Счас я тебе сласть вложу, счас облизнешься... Та-ак... Ай-я-яй! - заорала вдруг басом Царица. - Пусти, дьяволенок! Палец откусишь... Палец-то! Ай-я-яй!

 Она вырвала наконец изо рта у Надежки свой обмотанный палец и затрясла рукой, причитая:

 - Волчонок ты, а не ребенок. Дура ты зубастая. Я ж тебе пособить от болезни, а ты кусаться... Вон, аж чернота появилась, - заглянула она под обмотку. - Я больше к ней в рот не полезу. Вези ее в больницу!

 Повезли в больницу. Везде сугробы непролазные, раскаты на дороге. Ехать до земской больницы - двенадцать верст. Вот до Сергачева не доехали - сани под уклон пошли, а там, на дне оврага, раскат здоровенный. Лошадь понеслась, сани раскатились да в отбой - хлоп! Мать Василиса на вожжах удержалась, а Надежку вон куда выкинуло - голова в сугробе торчит, ноги поверху болтаются. Вытащила ее из сугроба, а у нее дрянь изо рта хлынула - прорвало нарыв от удара. Вот и вылечилась... Домой поехали.

 В школе хорошо училась. Что читать, что писать, а уж басни Крылова декламировать: "Что волки жадны, всякий знает" или "Буря мглою небо кроет..." - лучше ее и не было. При самых важных посетителях выкликала ее учительница. Ни попа, ни инспектора - никого не боялась. А по закону божию не только все молитвы чеканила, Псалтырь бойко читала и на клиросе пела. Поп, отец Семен, говорил, бывало, Василисе:

 - Ну, Алексевна, Надежку в Кусмор отвезу, в реальное училище. В пансион сдам. Быть ей учительницей...

 Вот тебе, накануне окончания школы на Крещение ездил отец Семен с псаломщиком в соседнее село Борки на водосвятие. Ну и насвятились... Псаломщик уснул прямо за столом у лавочника. Трясли его, трясли, так и бросили. А отец Семен поехал поздно... Поднялась метель, лошадь с дороги сбилась... Ушла аж в одоньи свистуновские, да всю ночь возле сарая простояла, в закутке. А отец Семен в санях спал. Наутро нашли его чуть живого... Так и помер.

 Сорвалось у нее с училищем. Хотел отец ее забрать в Батум. Он там в боцманах ходил. Договорился устроить ее в коммерческую школу. Но тут в девятьсот пятом году революция случилась. Отец как в воду канул. Два года от него ни слуху ни духу. Приехал в девятьсот седьмом году зимой, накануне масленицы. Привезла его из Пугасова тройка, цугом запряженная. С колокольцами. Ну, бурлак приехал! В сумерках дело было... Вошел он в дом - шуба на нем черным сукном крыта, воротник серый, смушковый, шапка гоголем - под потолок.

 - Ну, кого вам надо, золотца или молодца? - спросил от порога.

 А бабка-упокойница с печки ему:

 - Эх, дитятко, был бы молодец, а золотец найдется.

 - Тогда принимайте, - он распахнул шубу, вынул четверть водки и поставил ее на стол. - Зовите, - говорит, - Филиппа Евдокимовича, - а потом жене: - Василиса, у тебя деньги мелкие есть?

 - Есть, есть.

 - Расплатись с извозчиком.

 - Батюшки мои! - шепчет бабка. - У него и деньги-то одни крупные.

 А потом стали багаж вносить... Все саквояжи да корзины - белые, хрустят с мороза. Двадцать четыре места насчитали.

 - Ну, дитятко мое, - говорит бабка Надежке, - теперь не токмо что тебе, детям и внукам твоим носить не переносить. Добра-то, добра!..

 А хозяин и не глядит на добро. Сели за стол вдвоем с Филиппом Евдокимычем, это муж Царицы, слесарь сормовский, да всю четверть и выпили. Уснул под утро... Стали открывать саквояжи да корзины... Ну, господи благослови! А там, что ни откроют, - одни книги. Да запрещенные! Он всю ячейную библиотеку вывез. Уж эти книги и в баню, и в застрехи, и на чердак... Совали их да прятали от греха подальше.

 Так и "улыбнулось" Надежкино учение. На какие шиши учиться-то? Если у самого хозяина за извозчика нечем расплатиться. Да и время ушло - впереди замужество.

 Вроде бы и повезло ей с мужем: высокий да кудрявый и в обхождении легкий - не матерится, не пьянствует. Но вот беда - непоседливый. Не успели свадьбу сыграть, укатил на пароходы. И осталась она ни вдова, ни мужняя жена, да еще в чужой семье, многолюдной.

 А на свадьбе счастливой была. Свадьбу играли - денег не жалели. Отец быка трехгодовалого зарезал. А Бородины хор певчих нанимали. Служба шла при всем свете - большое паникадило зажигали. Как ударили величальную - "Исайя, ликуй", - свечи заморгали. Попов на дом приглашали. От церкви до дома целой процессией шли, что твой крестный ход: впереди священник в ризах с золотым крестом, за ним молодые, над их головами венцы шаферы несут, дьякон сбоку топает с певчими.

 - Да ниспошлет господь блаженство человеку домовиту-у-у, - провозглашает священник поначалу скороговоркой, а в конец певуче-дребезжащим тенорком.

 - А-асподь бла-а-аженство, - ухает басом дьякон, как из колодца, только пар изо рта клубами.

 - Че-ло-ве-ку до-мо-ви-ту-у-у, - речитативом подхватывает хор, разливается на всю улицу.

 Но священник не дает упасть, замереть последней ноте, и поспешно, наставительно звучит снова его надтреснутый тенорок:

 - Иже изыди купно утро наяти делатели в виноград сво-о-ой!

 Надежда не понимает, что значит "утро наяти делатели в виноград свой". Но ей хорошо, сердце обмирает от приобщения к какой-то высокой и непостижимой тайне.

 А народ валом валит, и за молодыми хвостом тянется, и по сторонам стеной стоит. Надежда ловит быстрый шепот да пересуды:

 - Щеки-то, будто свеклой натерты...

 - Да у нее веки вроде припухлые. Плакала, что ли?

 - Чего плакать? От радости, поди, скулит. Вон какого молодца окрутили!

 - Говорят, она колдовского роду... Видишь, прищуркой смотрит...

 - Бочажина... Все они из болота, все колдуны...

 А уж гуляли-то, гуляли. Три дня дым стоял коромыслом. А на четвертый день собрались опохмелиться; пришла баба Стеня-Колобок, Митрия Бородина жена, про нее говорили: что вдоль, что поперек; и загремела, как таратайка:

 - Татьяна! Максим! Наталья! Чего нос повесили? Иль не знаете, что с похмелья делают? Вот вам лекарство! - хлоп на стол бутылку русско-горькой...

 Максим поставил вторую:

 - Эх, пила девица, кутила, у ней денег не хватило!

 И понеслось по второму кругу:

 - Зови Ереминых!

 - Дядю Петру кликни!

 - Евсея не забудьте!

 - А Макаревну, Макаревну-то!

 - Поехали в Бочаги!

 Собрались на пяти подводах. А долго ли? Лошади на дворе стояли. Взяли водки три четверти, два каравая ситного да калачей - к Нуждецким в калашную сбегали да колбасы взяли у Пашки Долбача и понеслись.

 Приезжают в Бочаги к Обуховым - целый обоз. Василиса выглянула в окно, так и обомлела:

 - Ба-атюшки мои! Чем их поить да угощать?

 Она как раз белье стирала после трехдневной гулянки.

 - Не горюй, сваха! Не хлопочи! У нас все есть!

 Четвертя на стол - грох! Колбасу, калачи ситные... Гору навалили.

 Ну, хозяйка свинины нарезала, яичницу сотворила, огурцы, капуста... И давай гулять по второму кругу.

 

 И-эх, прощай, радость, жизнь моя.

 Знаю - едешь от меня...

 Нам должно с тобой расстаться.

 Ой, расстаться навсегда.

 

 Ой, чтой-то сделалось, случилось

 Да над тобой, хороший мой?

 Глаза серые, веселые

 На свет больше не глядят...

 

 Да разуста твои прелестные

 Про любовь не говорят...

 

 За столом пели, пели...

 - А ну, пошли по селу?!

 - Дак четвертый день... Вроде бы неудобно?

 - Неудобно днем вору воровать, так он ночью крадет. А мы что, воры, что ли? Пошли!

 Вывалили всей кумпанией:

 

 Эх, что кому до нас,

 Когда праздник у нас?

 Мы зароемся в соломушку -

 Не найдут нас.

 

 А было это на Седмицу сырную... Масленица! И впрямь праздник. Вот тебе, едут по селу горшечники. Две подводы - полные сани с горшками. А Степанида-Колобок да Макарьевна горшками в Тиханове торговали, оптом скупали их. Ну, им все горшечники знакомые. Вот Степанида подбегает к горшечнику:

 - Тимофей, на сколь у тебя горшков-то в повозке?

 - На четыре рубля.

 - Беру все твои горшки.

 - Мелех, а у тебя на сколько?

 - У меня на три рубля.

 - Плачу за все! А ну, открывай возы! Снимай брезент! Бабы, мужики, навались, пока видно!

 Она первой выхватила два горшка, подняла их над головой и - трах! Вдребезги.

 - Бей горшки на глину!..

 - За счастье новобрачных!

 И давай пулять горшками. Поставят их вдоль дороги, как казанки в кону.

 - А ну, сколько сшибешь одним махом?

 - Какой у него мах? Он на ногах не стоит. Задницей, может, ишшо раздавит...

 - Я не стою на ногах? Я?!

 - Держите его, а то он морду об каланцы разобьет!

 - Кому в морду? Мне? Да я вас...

 - Что, кулак чешется? Ты вон об горшки его, об горшки...

 - Расшибу!

 Трррах! Трах-та-тах... Брр!

 Так вот отгуляли свадьбу, и уехал он, как в песне той поется: "Нам должно с тобой расстаться". Два года на пароходах да четыре на войне... Она уж и забывать его стала.

 - Ну что ж, в любви не повезло - в деле свое возьму.

 Перед самой войной прислал он ей денег - сто семьдесят рублей. Она и пустила их в дело. За пятнадцать рублей место купила на тихановском базаре - полок деревянный. В Москву съездила за товаром. Два саквояжа мелочи привезла: чулки, да блузки, да платки. Но больше все шарфы газовые, как развесила их на полки: голубые, да зеленые, да желтые. На ветру вьются, как воздушные шары, - того и гляди - улетят. Куда тут! Полбазара на поглядку сбежалось.

 - Нет, она колдунья. Смотри, к ней толпой валят покупатели. Это их шишиги толкают. Ей-богу, правда! Вот бочажина!

 Из галантереи - мелочь серебряная хорошо шла: брошки, перстеньки, сережки. Особенно крестики брали. Война! Ну и пугачи с пробками. Бывало, не успеет в Агишево путем въехать, как ее окружат татарчата:

 - Пробкам есть?

 - Есть, есть.

 Тысячами продавала. Пальба по базару пойдет, как на охоте.

 Свекровь видит - вольную взяла баба... Ну к ней:

 - Деньги с выручки в семью!

 - Нет, шалишь! Я и так за двух мужиков ургучу.

 Митревна каждое лето брюхата (это сноха старшая). Она и в войну ухитрялась родить. К мужу ездила. Он на интендантских складах служил. А Настенку, вторую сноху, чахотка бьет.

 - Кто пашет, кто косит, кто стога мечет? Я! Так вам еще и деньги мои подай. Дудки! Дураков нет!

 Надежда упряма, но свекровь хитра:

 - Ладно, девка, торгуй, если оборот умеешь держать... Только возьми меня в пай!

 - Давай!

 Поехали они в Пугасово на двух подводах. Купили две бочки рыбы мороженой: судак, лещ, сазан. Свекровь встретила на станции тихановского трактирщика, напилась в чайной водочки:

 - Ты, эта, девка, поезжай с Авдюшкой. А я тут шерсть приглядела... - глаза черные, так и бегают. Ну цыганка! - Я, эта, с трактирщиком ладиться буду...

 Какое там ладиться! Не успела Надежда лошадей покормить, как свекровь с трактирщиком в санках домой укатила.

 Ну, поехали они с рыбой на ночь глядя. Дорога дальняя - тридцать верст, да раскат за раскатом... Авдей парень неуклюжий, сырой... Шестнадцать лет, а он лошадь запрячь путем не умеет. Вперед его пустишь - дорогу путает. Сзади оставишь - в ухабы заваливается, постоянно останавливать приходится, бежать к нему, сани оправлять. Под Любишином загнал в такой раскат, что и сани опрокинулись, и лошадь из оглоблей вывернуло. Она к саням побежала, уперлась в бочку... Да разве ей поднять? В бочке пудов двадцать.

 - Авдей! - кричит. - На вот веревку, держи концы! Я захлестну ее за головашки саней да бочку буду поддерживать. А ты привяжи за лошадь и выводи ее на дорогу.

 Сопит... И что-то подозрительно долго привязать не может.

 - Ты за что привязываешь веревку-то?

 - За шею.

 - Ты что, очумел, черт сопатый? Ты лошадь задушишь!

 - А за чаво жа привязывать?

 - За хомут, дурак! За гужи!..

 Приехала домой за полночь, еле на ногах держится. А компаньонка ее уже на печи похрапывает. Наутро встали, свекровь за столом уж орудует. Самовар у нее кипит, пышек положила, кренделей. А сама глазами так и стрижет:

 - Бабы, давайте чай пить, да за дровами езжайте!

 - Я вчера наездилась, - сказала Надежда. - Спину так наломала, что не разогнусь.

 - Ну что жа, - отозвалась Митревна. - Поедем мы с тобой, Авдюшка.

 - Запряги им хоть лошадь, - проворчала свекровь.

 Запрягла им лошадь Надежда честь честью, проводила. Вот тебе к обеду, смотрит в окно: батюшки мои! И лошадь в поводу ведут, и от дровней одни головашки тащатся.

 - На пенек в лесу наехали... Ну и сани, того, расташшылись.

 И пришлось Надежде со свекровью в ночь ехать, собирать и дрова и остатки от саней.

 Прошел пост - и рыба испарилась. Когда ее продавали, где? Надежда и не видела. Ни рыбы, ни денег...

 - Мама, а как же насчет выручки? - спросила Надежда.

 - Какая вам выручка, черти полосатые? Вы пенсию получаете и ни копейки не даете!

 Вы - это снохи. Митревна получала семь с полтиной - три на себя, как на солдатку, три на подростка Авдея да полтора рубля на младшего сынишку; Надежда получала всего четыре с полтиной, мальчик жил у ее родителей, а Настасья - три рубля.

 - Это на харч дают деньги. А вы их по карманам! - ворчит свекровь.

 - Как на харч? Мы ж работаем. Все паи сами обрабатываем! Сколько ты овса продаешь? Сколько шерсти, масла? Две коровы у нас, двадцать овец? На варежки шерсти не даешь! Куда все это идет?

 Ну, слово за слово... Распалились. А самовар кипел, завтракать собирались. Свекровь сорвала трубу с самовара, хлоп на него заглушку:

 - Черти полосатые! Пенсию не даете - нет вам чаю! Где хотите, там и пейте.

 И даже из избы ушла. Хлопнула в горнице дверью и заперлась.

 - Вино пошла пить, - усмехнулась Настенка.

 У свекрови стоял в горнице большой сундук с расхожим добром, и там, в углу, подглядели снохи, была всегда бутылка водки и кусок копченой колбасы - закусить. И стаканчик стоял. А ключи у нее висели на поясе и хоронились в объемистых складках темной, в белую горошину юбки. Войдет в горницу Татьяна Малахов на, громыхнет крышка сундука, потом - трень-брень: это стаканчик с бутылкой встретится, и забулькает успокоительная влага...

 - Ну и черт с ней! - сказала Настенка. - Я домой пойду.

 И Митревна засобиралась к своим:

 - Что жа, что жа... Я-петь найду чаю...

 Ушла. Ей всего через дорогу перейти - свои. Настенка тоже тихановская. А что делать Надежде?

 - Ладно, раз вы по домам, и я домой уйду. Но имейте в виду - я уж больше не вернусь. С меня хватит.

 Собрала она в узел свои пожитки и через сад, задами, подалась в Бочаги.

 Не выдержала свекровь, ударилась за ней, бежит по конопляникам:

 - Надя-а! Надежда-а!

 А Надежда идет себе и будто не слышит.

 - Надя-а! Погоди-кать, погоди!

 Остановилась та. Подбегает свекровь - дух еле переводя:

 - Ты куда собралась-то, девка?

 - Домой!

 - Как домой? Твой дом здесь.

 - Здесь я уже нажилась. Ухожу я от вас!

 - Как уходишь? Весна подошла - сев на носу. А я что с ними насею?

 - Да я вам что? И за сохой, и за бороной, и за кобылой вороной? А что коснется - и на варежки шерсти нет тебе...

 - Да будет, девка, будет! Я, эта, шерсть вам всю развешу, всю как есть. Косцов найму, и стога смечут мужики. Ты уж давай домой... Ну, погорячились... Не в ноги ж тебе падать!..

 - Сейчас я не могу, хоть запорите меня. Вот в Москву съезжу, там посмотрим.

 Вернулась она через три дня из Москвы, а свекровь уже в Бочагах сидит, ее дожидает:

 - Ты уж, эта, девка, товар-то можешь здесь оставить. А сами-то поедем. Вон и лошадь готова...

 Приехали домой - принесла из кладовой мешок шерсти и снохам:

 - Нате развешивайте!

 - Бабы! - говорит Надежда. - Пока я здесь, берите. А то уеду - передумает и шерсть спрячет.

 Так и отбилась от свекрови, завоевала себе вольный кредит. От свекрови отбилась - вот тебе свои родители подладились. Сперва отец:

 - Давай я тебе помогу овес отвезти.

 Ладно, дело стоящее. В Москве овес весной семнадцатого года был по 20 рублей за пуд, а в Тиханове - рубль двадцать копеек. Взяли они десять пудов. Насыпали корзину да два саквояжа. Привезли на станцию. В вагон садиться, а отец говорит:

 - Куда с таким грузом? Опузыришься. Давай в багаж сдадим.

 Принесли на весы. Весовщик взвесил и спрашивает:

 - А что это у вас? (Зерно запрещалось возить.)

 - Ну, что? Вещи!

 - Уж больно тяжелые. Обождите, я сейчас! - И ушел за контролером.

 Э-э, тут не зевай.

 - А ну-ка, бери корзину! - говорит она отцу.

 - Куда ее?

 - В вагон тащи, куда ж еще?

 В то время теплушки ходили, двери настежь, что твои ворота. И проводников нет. Он схватил корзину, она - саквояж. И сунули их в первый же вагон. Надежда залезла, отодвинула вещи в угол и посадила на них женщину с девочкой. Второй саквояж отдала отцу и говорит:

 - Ступай в конец поезда и растворись там.

 Билеты у них на руках, все в порядке. А сама осталась на платформе, похаживает, со стороны наблюдает. Вот прибегает весовщик, с ним контролеры в красных фуражках.

 - Где багаж?

 А его и след простыл. Они в ближние вагоны сунулись, ходят, смотрят... Ну где найдешь? Клеймо на них, что ли?

 В Москву приехали, отец и говорит:

 - Ты как хочешь... Вещи сама выноси. Я и в Пугасове довольно натерпелся.

 - Э-э, вот ты какой помощничек!

 Взяла она носильщика, заплатила ему десятку.

 - Куда тебе нести?

 - На извозчика.

 Принес на извозчика.

 - Куда везти?

 - Овес нужен?

 - Нужен.

 - Вези домой!

 Сладились по двадцать рублей за пуд. Отец поехал с извозчиком, а Надежда к знакомым, тихановским москвичам. Те в кондитерской работали и сахар продавали по пятьдесят копеек за фунт. А в Тиханове его оптом брали по три рубля за фунт, а на развес и по четыре рубля и по пять. Три пуда взяла сахару, загрузила оба саквояжа, хлопочет с этим сахаром. А отец получил деньги за овес и ходит по Москве, посвистывает.

 - Папаша, а где деньги?

 - Какие деньги? Ты сахар продашь, вот тебе и деньги. А мне за овес... Вместе трудились...

 - Вон ты какой тружельник!

 На обратной дороге в Рязани контроль накрыл. Отец встал да на вокзал ушел. Надежда выставила свои саквояжи посреди вагона, а сама в уголок села. Один контролер перешагнул через саквояжи, второй споткнулся. Хвать за ручку - не поднять:

 - Что тут, камни, что ли? Чьи вещи?

 Молчание.

 - Что там за вещи? - спрашивает начальник в военном.

 - Да что-то подозрительно тяжелое. Где хозяин?

 Нет хозяина.

 - Забирай их, на вокзале проверим.

 Тут Надежда из угла подает голос:

 - Гражданин военный, мое дело постороннее, но только я вас предупреждаю - на них флотский матрос сидел. Он пошел обедать на вокзал. Просил поглядеть.

 - Флотский? - военный почесал затылок и говорит: - Ладно, оставьте их.

 Поехали!..

 Так и возила она то сахар из Москвы, то из Нижнего купорос медный, да серу горючую - торговки на дубление овчин брали да на лекарства. Капитал сколотить мечтала да лавку открыть.

 Не повезло, поздно надумала. Пришла вторая революция, и деньги лопнули. Тут лет пять торговали на хлеб. Куда его девать? Обожраться, что ли? Плюнула она на торговлю...

 Вернулся муж с войны, отделились от семьи. Делились пять братьев - трое женатых да двое холостых. Кому избу, кому горницу, кому сруб на дом. Андрею Ивановичу выпал жребий на выдел: кобыла рыжая с упряжкой досталась, корова, три овцы, сарай молотильный да восемьдесят пудов хлеба. Одна овца успела объягниться до раздела. Свекровь забрала ягненка.

 - Что ж ты его от матери отымаешь? - сказала Надежда. - Или не жалко?

 А Зиновий, младший деверь, в ответ ей:

 - Ты вон какого сына у матери отняла, и то не жалеешь.

 Построились. Пошло хозяйство силу набирать... И опять захлопотала Надежда, размечталась: "Коров разведем, сепаратор купим. Масло на станцию возить будем... А там свиней достанем англицкой породы! Загудим... Кормов хватит. Земли-то на семь едоков нарезано. И лугов сколько! Золотое дно... Только старайся". Да, видать, впрягли их, лебедя да рака, в одну повозку... Один в облака рвется, другой задом пятится.

 - Пустая твоя голова! Ну, что ты связался с лошадьми? Вон, Евгений Егорович на коровах-то молзавод открыл. А ты что от лошадей, навозную фабрику откроешь?

 - И то дело, - буркнет хозяин, а дальше и слушать не хочет.

 С великим трудом убедила она его продать Белобокую кобылу на базаре в Троицу.

 - Нагуляется она на лугах-то, справной будет, и лошади пока в цене, а коровы дешевые. Белобокую продадим, а корову купим. Ведь пять человек детей. Щадно с молоком живем...

 Ну, убедила... И тут не повезло. Кобылу рыжую угнали! Куда ж теперь Белобокую продавать? На нее вся опора.

 

 

 Когда Надежде утром сказали, из лугов вернувшись, что кобылы нет, она так и присела. Целый день все из рук валилось. Еще думалось, теплилось: авось найдет лошадь, пригонит хозяин. Нет, приехал на Белобокой...

 Приехал вечером, стадо уж домой пустили. Она с подойником во двор собиралась. Вышла на заднее крыльцо. Он лошадь привязывал к яслям. И не глядит. Хмурый. Да и с чего веселиться? Открыла она ворота в хлев - вот тебе, оттуда морда буланая рогастая: "У-у-у!" Бык мирской! С коровой пришел. Да кто его пустил в хлев-то? Пошел, черт! "О-о-о!" - заревел он еще грознее, замотал рогами и пошел на Надежду.

 - Ах ты, морда нахальная! - она стукнула ему подойником по лбу и бросилась на заднее крыльцо. - Андрей, Андрей, скорее беги!..

 Бык в лепешку смял подойник и двинулся к Андрею Ивановичу. Тот, бледный, пятился от растерянности задом к яслям, растопырив руки, заслоняя лошадь.

 - Стукни его чем-нибудь! - крикнул он Надежде. - Я лошадь отвяжу... не то спорет.

 Надежда кубарем скатилась с крыльца, схватила полено из клетки колотых дров, стоявшей тут же, и - хлясть его по ляжке. Бык мотнул хвостом, легко обернулся - и за ней.

 - Ага, напорись на крыльцо, бес лобастый!

 Надежда, раскрасневшаяся, вся взъерошенная, яростно глядела на быка сверху, с крыльца. Эх, кабы когти были, так и бросилась бы на него сверху, вцепилась бы ему в холку. Огреть бы чем, да под рукой нет ничего.

 А разъяренный бык, обойдя крыльцо, увидел опять Андрея Ивановича. Тот уже успел сорвать оброть с лошади, отогнал ее прочь, и теперь сам напрягся весь в полуприсяди и, азартно раздувая ноздри, крутил в воздухе обротью, как арканом. Бык, нагибая голову, пыхтя и нацеливаясь рогами, мелким шажком подкрадывался к нему. Оброть, выпущенная Андреем Ивановичем, хрястнула удилами его по морде, и в то же мгновение бык, точно птица, пружинисто подброшенный, полетел на Андрея Ивановича. Тот отскочил за ясли. Бык поддел на рога верхнюю переслежину, опрокинул ясли и с треском раздавил их. Андрей Иванович перебежал к заднему крыльцу, встал у дровяной клетки и начал поленьями, словно городошными палками, молотить быка. Тот мычал высоким утробным ревом, наклонял голову, передним копытом рыл землю и бил себя хвостом по бокам. Лев: "У-у-у-у!"

 Меж тем собирался народ. Время вечернее, теплое - на улице и млад и стар, кто скотину у колодца поит, кто собак гоняет, кто на завалинке сидит. А тут потеха с ревом, с топотом, с криками.

 - Андрей Иванович! Ты его шелугой одень, шелугой.

 - О черт! Это ж не мерин... Ты его шелугой - а он тебя рогом...

 - Шелугой, ежели с крыльца... Сам ты черт-дьявол.

 - Крыльцо не поветь. Откуда шелуга на крыльце возьмется? Откуда?

 - А пошел бы ты к матери в подпол...

 - Я, грю, плетью его... Плетью. Савелий Назаркин дома.

 - Сбегай за Савелием!

 А бык, разъяренный криком да поленьями, осипший от рева, бросился опять на Андрея Ивановича, споткнулся о ступеньку крыльца и, пропахав коленями две борозды, вскочил, мотая рогами, добежал до заднего плетня, забился в угол под кладовую и, обернувшись, наклонив голову, стал готовиться к новому броску.

 - Ребята, камнями его! Лезь на кладовую.

 Кладовая только еще строилась. Крыши не было - одни стенки да потолок, залитый бетоном. Федька Маклак, старший сын Андрея Ивановича, с приятелями Санькой Чувалом, Васькой Махимом да Натолием Сопатым в момент залезли на кладовую и сверху кирпичами метили быку в холку да в голову. Тот отряхивался только от кирпичной пыли и глуше ревел да копал землю.

 - Камень ему что присыпка, один чих вызывает.

 - Плеть нужна, пле-еть...

 Принесли плеть от пастуха Назаркина. Плеть витая, ременная, длинная... Пять саженей! Конец из силков сплетен, рассекает, как литая проволока. Ручка с кистями на конце... А тяжелая. Размахнешь, ударишь - хлопнет так, что твоя пушка ахнет. Э, рогатые! Берегись, которые на отлете...

 Андрей Иванович, увидев плеть, спрыгнул с крыльца, выхватил ее у парнишки и пошел на быка:

 - Ну, теперь ты у меня запляшешь...

 Перед домом Бородиных поодаль от толпы стоял Марк Иванович Дранкин, по-уличному Маркел. На быка, на толпу любопытных он не обращал никакого внимания; стоял сам по себе возле известковой ямы, курил, обернувшись ко всей этой публике задом, Маркел человек важный, независимого нрава, а если и вышел на улицу, так уж не на быка поглядеть, а, скорее, себя показать.

 - Маркел! - кричали ему из толпы. - Мотри, бык меж кладовой пролетом выскочит... Кабы не зацепил.

 - Явал я вашего быка, - отвечал Маркел не оборачиваясь и плевал в известковую яму.

 Он был мал ростом и говорил сиплым басом - для впечатления; сапоги носил с отворотами, голенища закатывал в несколько рядов - тоже для впечатления.

 Андрей Иванович ударил быка с накатом и оттяжкой, тем страшным ударом, который со свистом рассекает воздух и оставляет лиловые бугры на бычьей коже.

 Хх-ляп! - как палкой по воде шлепнули.

 Бык ухнул, даванул задом плетень, потом ошалело метнулся в пролет между сенями и кладовой. Выскочил он на улицу прямехонько к яме; высоко задрав хвост, радостно мотнув головой, как гончая, увидевшая зайца, он весело полетел на Маркела.

 - Маркел, оглянись! - заорали в толпе. - Бык, бы-ык!

 Ну да, не на того напали... Маркел стоял невозмутимо, цедил свою цигарку и мрачно глядел вдаль.

 Бык сшиб его, как городок, поставленный на попа; тот упал в яму - только брызги белые полетели. И нет Маркела...

 - Маркел, ты жив?

 - Посиди в яме, сейчас быка отгоним.

 Но из ямы никто не отвечал.

 - Чего он, утоп, что ли?

 - Да он утоп! Ей-богу, правда...

 - Бык запорол его... под лопатку кы-ык саданет.

 - Да спасите человека, окаянные! - завопили бабы от завалинки. - Чего стоите?!

 Бык победно обошел вокруг ямы, воинственно помотал рогами и двинулся было к толпе, но, увидев подоспевшего со двора Андрея Ивановича с плетью, свернул на дорогу.

 Тут и появился Маркел... Ухватившись за край ямы, подпрыгнул, подтянулся и, озираясь по сторонам, опершись ладонями, вылез наружу... Он был весь белый, как мельник с помола.

 - Ну, чаво уставились, туды вашу растуды?! - обругал он занемевшую толпу. - Ай извески не видели? - Он сердито нахохлился и стал обирать свисшие сосульками усы, фыркал, словно кот, и брезгливо отряхивал с пальцев известковую кашу.

 - Маркел, теперь лезь в печку на обжиг, - сказал Андрей Иванович. - Тогда помрешь - не сгниешь.

 Толпа грохнула и закатилась заразительным смехом, смеялись и оттого, что смешно было глядеть на маленького сердитого человека, раздирающего белые усы, смеялись и потому, что кончилось все благополучно и что потеха удалась - и азарт выказали, и страху натерпелись...

 А бык, подстегнутый взрывом хохота, обернулся, увидел на краю ямы Маркела и, озорно взбрыкивая, поскакал на него галопом.

 Тут и Маркел показал себя... Как шар от удара увесистой клюшки, он катышом покатился по-над землей, отскакивая от каждого бугорка. Не к людям за помощью ринулся он, не под защиту бородинского двора... Первородный страх безотчетно погнал его домой... А жил он через двор от Бородиных. Улица широкая, дорога пыльная да ухабистая, Маркел так сильно и часто застучал по дороге, будто в четыре цепа замолотили. И ноги закидывал высоко-высоко, чуть пятками затылка не доставал. А в двух шагах от него скакал бык - рога наперевес, хвост трубой: "У-у-у! Запорю..."

 - Маркел, Маркел! Не подгадь!

 - Давай, давай! Догоня-ает!

 - Вертуляй в сторону! Скоре-ей! Вертуляй!

 Кричала вся улица.

 Перед домом Маркела стояла телега. Это и спасло его - с разбегу он плюхнулся животом на телегу и кубарем перелетел через нее. Бык ударил рогами в наклестку и завяз...

 А улица долго еще возбужденно гомонила о том, что не судьба Маркелу от быка погибнуть, что каждому на роду своя смерть написана и что нового мирского быка покупать надо, а этого сдать в колбасную Пашке Долбачу.

 Расходились удоволенные, каждый на свое - девки с парнями на гулянку готовились, бабы коров доить, мужики скотину убирать. Впереди вечер, шумный праздничный вечер... Не грешно и нарядиться, выйти на улицу, на людей поглядеть да себя показать. Вознесение Христово...

 - Нет, что ни говорите, а хорошо жить на миру! Не соскучишься...

 И может, оттого отмяк нутром Андрей Иванович, уступил Надежде, договорились они на базаре в Троицу купить свинью или хотя бы породистого поросенка, а объезженного жеребенка-третьяка Набата он продаст.

 

 

 

 3

 

 Федька Маклак, плечистый, широкогрудый малый шестнадцати лет, кучерявый в отца, прямоносый, но с припухлыми обуховскими веками и мелкими темными конопушками на переносице, собирался в ночное нехотя. Надо же! Нынче Вознесение. Вечером сойдутся на Красную горку со всего конца ребята и девки. Две, а то и три гармошки придут. Бабы вывалят из домов, мужики... Круг раздастся, разомкнут, что на твоей базарной толкучке. Девки цыганочку оторвут с припевками. Танцы устроят. А то еще бороться кто выпрет... Позовет на круг: "А ну, на любака! Выходи, кому стоять надоело!.." Не хочешь на кругу веселиться - ступай к Микишке Хриплому. Там в карты режутся: в очко, в горба, в шубу... И вот тебе, поезжай от эдакого удовольствия в ночное, копти там возле костра, Федька заикнулся было:

 - Папаня, может, месиво сделать кобыле? Постоит и дома одну ночку.

 - Я те намешаю болтушкой по башке! - отец ныне сердитый. - Она сегодня полсотни верст отмахала... Да завтра ей пахать целый день. Месиво... Пусть хорошенько попасется, а завтра овса ей дам.

 Федька натянул на плечи старый зипун из грубого домотканого сукна да лапти обул по-легкому, без онуч, на одни шерстяные носки с мягкой войлочной подстилкой. Но в полотняную сумку, с лямкой через плечо, вместе с краюхой хлеба да бутылкой молока сунул свои модные широконосые штиблеты, а под зипун незаметно надел расшитую рубаху да плетеный шелковый поясок с кистями подпоясал. "Сбегу из ночного на игрища... От лощины до села не больше двух верст..."

 Отец накинул на Белобокую ватолу, прихватил ее чересседельником, узел под брюхо свалил, чтоб не мешался. Подвел кобылу к завалинке, крикнул:

 - Ты где там провалился? Или спать лег?

 - Сичас, оборка вот запуталась, - Федька нарочито громко кряхтел и топал ногой.

 Федька волынил... С порога летней избы он поглядывал в горницу, там, возле комода, перед большим висячим зеркалом в овальной резной раме стояла Зинка в нарядном голубом платье, облегавшем ее сильные загорелые икры, - на зажженной лампе она нагревала длинные щипцы, потом накручивала ими волосы на висках. Каждый раз, когда она захватывала и накручивала щипцами очередной клок волос, Федька видел в зеркало, как вздрагивали и кривились пухлые Зинкины губы. "А, чтоб тебя скосоротило!" - ругался он про себя. Федьке нужен был этот комод позарез, у которого стояла Зинка. Там, в верхнем ящике, под бельем мать спрятала кошелек с деньгами. Он еще днем подглядел и до самого теперешнего отъезда вертелся у комода. Без денег нынче ночью какое веселье! Но, как назло, мать до вечера шила на машинке возле этого проклятого комода, потом пришла со службы Маня, выпроводила Федьку из горницы, стала переодеваться. А теперь вот эта растрепа кудри завивала. Маня и Зинка доводились тетками Федьке, но были чуть старше его, вырастали вместе и оттого дрались с незапамятных времен.

 - Торба, ты бы язык загнула щипцами, а то он у тебя как помело болтается, - задирал Зинку Федька.

 - Маклак, возьми онучи, потри лицо... Может, веснушки сотрешь, - отругивалась та, не отрываясь от зеркала.

 На улице послышался частый конский топот, Федька заглянул в раскрытую дверь и увидел сквозь коридорные стекла подъезжавшего Саньку Чувала: тот, высоко задирая локти и отвалясь на спину, круто осадил своего лысого мерина прямо под окнами и крикнул:

 - Дядь Андрей, а где Федька?

 - Ширинку в сенях ищет, - отозвался Андрей Иванович.

 - Какую ширинку?

 - От штанов.

 - А может, он их задом наперед надел? - осклабился тот. На Чувале был черный отцовский картуз с лакированным козырьком да шевровые ботинки. И ни зипуна, ни овчины - один легкий пиджачок. Сразу видно - на игрища удерет с ночного. "Вот живет, ни от кого не прячется, - позавидовал Федька. - Куда хочет, туда и шлепает... А здесь не обманешь - от тоски загнешься..."

 - Ты скоро там, Парфентий? - позвал опять Андрей Иванович.

 - Да сичас... Вот лапоть подвяжу... Проушина лопнула, - Федька опять затопал ногой.

 - Я вот пойду и тебя самого за уши вытащу, - пригрозил Андрей Иванович.

 Федька лихорадочно соображал - как бы, чем бы выудить из горницы Зинку: что бы опрокинуть или сшибить? Он воровато озирался по сторонам, но ничего подходящего на бревенчатых стенах летней избы не находил: в переднем углу божница с иконами в серебряных да медных окладах. Сшибить одну? Да плевать ей на иконы... В другом углу посудная полка - тарелки, чашки, ложки, блюдца... И на посуду ей наплевать. Вдруг в растворенную дверь, в светлом, остекленном коридоре он увидел угловой столик, а на нем Зинкину пудру, зеркальце и духи "Букет моей бабушки". Он схватил моментально сандалию, валявшуюся под кроватью, и запустил ее в столик с громким криком:

 - Брысь, окаянная!

 Раздался грохот и звон разбитого стекла.

 - Зинка, кошка духи твои разбила...

 Зинка закричала как ошпаренная, бросила щипцы и выбежала в коридор. Федька одним прыжком, словно кот на мышь, достиг комода, открыл верхний ящик, поймал в углу бумажник и на ощупь вынул одну бумажку. Оказалась трешницей; сунув ее в карман да сняв кепку со стены, он вприпрыжку мотанул на двор.

 - Маклак конопатый! Это ты разбил духи, ты!.. Я вот скажу Андрею Ивановичу... Он тебе уши оборвет, - хлюпала и кричала из коридора вслед ему Зинка.

 - Ага! Позови Симочку-милиционера. Он протокол составит и тебе сопли им подотрет.

 Федька хлопнул задней дверью и поскоком спрыгнул с крыльца во двор:

 - Вот он и я...

 Андрей Иванович подозрительно оглядел его одежду: не задумал ли чего, чертов сын? Зипун и лапти - все на месте.

 - А ты зачем кепку новую надел? Уж не решил ли на улицу удрать?

 - В лаптях да в зипуне-то?

 - Смотри, я проверю...

 - Проверяй!

 Федька залез на завалину, поймал кобылу за холку и прыгнул сперва ей на спину животом, потом уж на ходу закинул правую ногу, распрямился и разобрал поводья.

 - Т-ой, дьявол! - одернул он запрядавшую сытую кобылу.

 - Заезжай к Тырану! Захватишь его Буланца! - наказал Андрей Иванович.

 - Ла-адно!

 Федька передом, Санька за ним свернули к Тырановой избе. Тот жил через двор от Бородиных. Возле калитки их поджидал хозяин с Буланцом в поводу. Это был еще молодой дюжий мужик с кудлатой, вечно нечесанной головой. Говорили, что Тыран моет голову дважды в году - на Рождество и на Пасху. Еще он любил поспать, отчего и прозвище получил. На лугах, в покос, когда все люди на виду, его шалаш открывался последним. Мужики уж косы отобьют, а он только рядно с шалаша сдернет, высунет свою баранью голову в сенной трухе и спросит:

 - Чего? Ай рассвело?

 - Петька, поспи еще! Ты рано встал...

 Ты рано - превратилось в Тыран. Так и прилипло прозвище. Буланца его, низкорослого меринка киргизской породы, Федька любил за чистую иноходь. Так идет, что не шелохнется, ставь стакан воды - не расплескает, а иная лошадь и рысью за ним не поспевает. Федька чаще пересаживался на Буланца, а своих кобыл впристяжку брал. Но теперь он Буланца пристегнул; во-первых, ватолу отец крепко приторочил на Белобокую, чтобы отвязать - повозиться надо, а во-вторых, не лошадьми были заняты мысли его.

 Пока Тыран привязывал за оброть к Белобокой Буланца, баба Проска, старая сухменная мать Тырана, вынесла из избы бутылку молока, заткнутую бумажным кляпом:

 - На-ка, Федя, прихлебни молоцка. Ноцью небось набегаешься, проголодаешься к утру-то.

 - Давай, пригодится. - Федька сунул и эту бутылку себе в сумку, где она с легким звяканьем встретилась с такой же домашней бутылкой молока.

 - Ну, ходи веселей, манькай! - любовно хлопнул по шее своего Буланца Тыран и вдруг спохватился: - Да, погоди! Путо забыл, путо.

 Он сбегал в сени, принес толстое, сплетенное из пеньковой веревки путо с огромным узлом на конце и повязал его на шею Буланцу:

 - Ну, с богом, ребятки, с богом...

 Не успели путем отъехать от Тырана, Чувал спросил, поравнявшись с Федькой:

 - Чего на тебя Зинка орала? - Он был страсть как любопытен - поведет своим вислым, облупленным на солнце носом, словно принюхивается, а круглые совиные глаза его буравили каждого прохожего.

 - Я у нее духи разбил, - ухмыльнулся Федька.

 - Зачем?

 - Да ну ее... Стоит перед зеркалом - кудри навивает, зараза, Сенечку Зенина ждет.

 - А тебе что? Пусть гуляют. Все-таки учитель.

 - Какой он учитель? Лапти обует - и пойдет по селам гармонь свою в лотерею разыгрывать... Шаромыжник он.

 - Слушай, правда, что к вашей Мане Возвышаев ходит?

 - Какой Возвышаев? - Федька свалил кепку на затылок.

 - Не дури! Председатель рика... А Успенскому она будто от ворот поворот сделала?

 - Я с начальством не якшаюсь, - Федька стеганул по лошадям и свернул в проулок.

 Путь к лощине лежал через овраг по новому деревянному мосту, мимо кирпичного завода, дальше по горбине зеленеющих оржей, потом будет еще овраг с красными обрывистыми берегами, прозванный за отдаленность и глушь Волчьим, а потом уж лощина - низкая болотистая ендова, заросшая мелким кустарником и некошеной травой. В эту лощину и гоняли по весне лошадей в ночное.

 Солнце уже скрылось за дальним увалом зеленеющих озимых, но небо еще полно было золотистого света, воздух недвижен и вязок, теплый, душный, с тем полынно-горьковатым сухим запахом пыли, который оставляет по себе уходящий жаркий летний день. В эту пору отчетливо слышны бывают все деревенские звуки: и дальний собачий брех, и заливистый петушиный крик, и глухое шлепанье копыт о пыльную дорогу.

 Ребята пересекли овраг, гулко протопали по бревенчатому настилу моста, поднялись на бугор к кирпичному заводу.

 - Из стариков кто-нибудь приедет? - спросил Федька Маклак.

 - Обещал приехать дядя Максим...

 - Жеребец, что ли?

 - Ен самый...

 - Значит, живем, - сказал Федька. - Есть на кого лошадей оставить... А то мелюзга сопатая волков испугается... Лошадей пораспустят...

 - Дядя Максим просил дровец привезти. Говорит, кустарник весь прочистили, сушняка нет. А от сырья один дым да вонь. Давай на кирпичный завернем, - предложил Чувал. - Снимем с сарая несколько сухих приметин - вот и дрова.

 - Ты что? Амвросимов здесь днюет и ночует. Еще из ружья вдарит за эту приметину.

 - Плевать нам на Амвросимовых! Поехали к артельным сараям. Вон к тем, дальним.

 - А там Ваня Чекмарь сторожит.

 - Дома он сидит... Я проезжал мимо. Васютка кулеш варила, а он на завалинке матерился. Ты, говорит, окна соломой завалил? А я ему - она с крыши свалилась. У вас не изба, а сорочье гнездо.

 Маклак и Чувал переглянулись и захохотали. Позавчера, возвращаясь с улицы, они надергали в защитке по охапке соломы и завалили оба окна Васюткиной избы. Окна-то маленькие да на вершок от завалинки. Она и спала до Ванина прихода, думала - все еще ночь. Стадо проспала. Коза недоеной осталась... блеет, а та дрыхнет.

 Кирпичный завод представлял из себя дюжины две приземистых сараев для сушки сырца, похожих на соломенные скирды, да десяток островерхих, крытых тесом печей обжига. С крайнего сарая ребята сняли по две приметаны - сухие и длинные хворостины, изрубили их, у Чувала за поясом оказался топор, и галопом, конь о конь, поскакали прямо по ржам.

 

 

 В лощине было полно лошадей и ребятни, правда, больше все подсоски, как зовет Чувал десятилетних школьников. Из больших парней приехал только Васька Махим. Ни Ковяка, ни Натолия Сопатого, ни Шурки Пышонкова, никого не было. Да и кто по своей охоте поедет на праздник в ночное? Зато приехал дядя Максим Селькин, прозванный за окладистую сивую бороду, за толстый нос и густую волосню, стриженную под горшок, Жеребцом. У него было большое рыхлое брюхо, свисавшее, как пустой кошель, почти до колен. "Дядь Максим, а на чем у тебя ширинка держится?" - "А я ее, ребятки, за пупок пристегиваю. Пупок у меня агромадный, грызь, стало быть..." У него был чалый мерин, с виду покорный, как сам хозяин, и такой же брюхатый и мосластый. И тем не менее ребятишки не брали его в ночное - Чалый никогда не наедался за ночь; на рассвете, когда все лошади понуро стояли, опустив голову и оттопырив нижнюю губу, - "читали газету", по выражению ребят, - Чалый продолжал со скрипом и хрупом щипать траву. Подойдешь к нему заобротать, а он тебя норовит зубами поймать за пузо. Ненасытная скотина! Так и ездил в ночное сам Максим Селькин.

 Все ночевальщики уже сидели возле дымящегося костра, когда подъехали опоздавшие. В центре круга стоял на четвереньках Максим Селькин, похожий на гривастого льва, и, вытянув губы, шумно дул, как кузнечный мех, под кучку зеленых ветвей.

 Маклак с Чувалом мигом спешились, кинули связки сухих дров, стали снимать оброти и стреноживать коней.

 - Вот спасибо, робятки! Дровец привезли, уважили старика, - распрямившись от костра, радостно говорил Селькин. - А я картехи прихватил... Напечем, едрит твою лапоть. Вот и нам праздник будет.

 - У нас и выпить есть. Держи! - Маклак подал Селькину две бутылки молока. - После ужина спать захочешь... Так вот тебе ватола и зипун. Ложись и укрывайся.

 - Ватола, она, робятки, влагу гонит, - говорил Селькин, принимая все это добро. - На ней не больно уснешь. Вот зипунишко - это хорошо. Эта подстилка сухая...

 - Говори, что тебе принесть? - спросил Чувал Селькина. - Всем подсоскам конфет принесем. А тебе что?

 - Мне бы шкалик, робятки. Вот и я пососал бы. Да где его ночью достанешь?

 - Найдем! Водки не будет - самогонки принесем, - сказал Федька.

 - Вот спасибо. А насчет лошадей не сумлевайтесь. В сохранности будут.

 Маклак скинул лапти, быстро переобулся в штиблеты и зипуном их еще почистил, рубашку расшитую расправил, все складочки за спину разогнал, одну руку в бедро упер, вторую на затылок закинул и козырем прошелся вокруг костра:

 - Ну, берегитесь, которые напудрены... Как, дядь Максим? Гип-гоп! - Он раза два нырнул вприсядку и картинно поклонился.

 - Сключительно. Чистый ползунок, - сказал Селькин. - Мотри, только не подерись. Рубаху порвут невзначай. Отец узнает, что бегал из ночного... Он тебе задаст тогда ползунка.

 - Пока! - сказал Чувал. - Ты, дядь Максим, спи. А вы, подсоски!.. Смотрите!.. Ежели кто из вас уснет, приду - всех на баран перетаскаю.

 - Ты чего это, Санька, робят обижаешь? - сказал Селькин.

 - Кого я обижаю?

 - Ну как же, подсосками зовешь.

 - Дак они все мне под сосок. Ну, подходи ростом мериться. Кто выше моего соска, извини-подвинься. Гы!

 - Обормот! - сказал Селькин. - Ступайте уж от греха подальше.

 - Махим, пошли с нами? - позвал Маклак рослого увальня.

 - В лаптях, что ли? - пробасил тот.

 - А ты скинь лапти-то, - сказал Чувал. - К селу подойдем - в оврагах в тине вымажешь ноги. Пойдешь, как в шавровых ботинках. Заблестят.

 - Да пошел ты...

 Ребятишки прыскали и отворачивались, боясь обидеть кого-либо из старших неуместным смехом.

 В село вернулись Маклак с Чувалом уже по-темному. Сразу за оврагом, на Красной горке шумела огромная толпа. Играли две гармони цыганочку, дробно стучали каблуки. Федька приостановился возле оврага, прислушиваясь: одна ханатыркала на басах, как разбитая берда, - это, ясное дело, Мишки Кочебанова гармонь, немецкого строя, а другая не в лад высоко взвизгивала, как свинья недорезанная. Да это ж ливенка Сенечки Зенина! Вот шаромыжник, на их конец притопал. Значит, и Зинка здесь вертится.

 - Сань, сходи, глянь - Зинка там или нет? - попросил Федор Чувала.

 Тот одним духом обернулся:

 - Тама! Сенечка с Мишкой на лавочке сидят, а Зинка за ними, как часовой, - руки по швам и кулаки сжаты.

 - Едрит твою лапоть, как говорит дядя Максим! Чего ж мне теперь делать?

 - Пошли! Не заметит...

 - Она не заметит... Вот что - дуй на круг, а я пойду к Никишке Хриплому.

 - Как же это? Возьмем да разойдемся! А в лощину поодиночке, что ли, тащиться?

 - Да нет, чудак-человек... Сенечка не заиграется, не бойся. Он похвастаться пришел... Поди, рубаху новую показать или белые штаны... Он скоро уйдет. А за ним и Зинка смоется. Тогда сбегаешь за мной и уж повеселимся.

 - Ну, валяй! Только не проигрывайся... Обещали же конфет принести.

 - За меня не беспокойся.

 Друзья стукнули друг друга по рукам и разошлись.

 У Никишки Хриплого, по фамилии - Пышенковых, собрались картежники не только ближние со своего конца, с Нахаловки, но и из села пришли, то есть с базарной площади, с Конной улицы, с Сенной. Посреди просторного кирпичного дома за столом, под висячей лампой сидело человек десять. Метали банк. Перед вислоусым, одутловатым, с пипочкой вместо носа сапожником Бандеем, похожим на моржа, скопилась кучка серебра и медяков, и даже бумажки лежали. Бандей в огромной ладони, изрезанной темными рытвинами от дратвы, зажал колоду карт, как спичечный коробок, и, плюя на пальцы, вытягивал из нее карты.

 - На, наберись! - гудел он сумрачно, подавая карты очередному метальщику. - Еще? На, наешься!

 - Тьфу ты, дьявол тебя крестил! Перебор. Всего на одно очко...

 - И я на одно перебрал.

 - Это Бандей очки наводит. Как плюнет, так лишнее очко есть.

 - Бандей, не пятнай карты! - сказала с печи хозяйка Нешка Ореха. - Они совсем новенькие.

 - Еще купишь, - отозвался Бандей. - Ты же получаешь по целковому с банка. Чего тебе еще?

 - Где ты их купишь?! Никишка по весне привез из Растяпина две колоды... Дак одну уж исхлопали.

 Сам хозяин, замоховевший по самые глаза густой рыжей щетиной, с белой круглой лысиной на макушке, как в тюбетейке, сидел скромненько тут же на лавке, на краю от стола.

 - Еще привезет... Ему не впервой бегать за длинным рублем, - сказал Бандей так, будто хозяина тут и не было.

 - Ковда он поедет, ковда? - затараторила Ореха. - У нас тоже хозяйство. Небось раньше Покрова не вырвешься.

 - Твое хозяйство вон - в сусеке кирпичи да кот на печи. Чего вам убираться? - посмеивался Бандей.

 - А то у тебя у одного хозяйство? Мотри вон, в карты спустишь свое хозяйство, - не сдавалась Ореха.

 - Я нажил, я и проживу...

 На вошедшего Федьку никто не обратил внимания. Да и трудно было разглядеть от стола - кто там вошел? Сизые клубы табачного дыма начисто глушили свет на сажень от лампы. Федька постоял у дверей, послушал эту перебранку, подождал для приличия: не спросят ли, зачем пришел? Не спросили. Потихоньку присел с краю, рядом с хозяином.

 - Ну, сколько тут собралось? - спросил Бандей, разгребая денежную кучу. - Боле десятки?

 - Да тут рублей пятнадцать будет.

 - Давай сосчитаю! - услужливо потянулся к деньгам вертлявый узкоплечий шапошник Василий Осипович Чухонин, по прозвищу Биняк.

 - Не играешь и не лезь! - одернул его Бандей. - Вот - посчитай волосья у себя в ноздре.

 Все засмеялись, а Биняк вдруг выпучил глаза, надул щеки, растрепал и смахнул книзу свои пшеничные усы и стал до смешного похож на Бандея.

 - Мишка, давай свяжем? - в тон Бандею утробно пробухал Биняк.

 - Чего? - опешил тот.

 - Волосья... У тебя в ноздре, а у меня в заднице.

 Все так и грохнули - кто на стол повалился, кто на лавке катался, аж затылком пол доставая.

 - Ну, ладно, стучу, - сказал Бандей, перетасовал колоду и роздал карты.

 - Дак сколько у тебя в банке-то? - спросил Лысый, первый картежник и вор на всю Сенную улицу, протягивая ладонь со своей картой. Он сидел рядом с Бандеем, с него и начинался новый круг.

 - Рублей пятнадцать будет. А может, больше. Пересчитать, что ли? - сказал Бандей.

 - Иду ва-банк. А там сосчитаем.

 Все притихли. Бандей насупился, поджал губы и еще раз посмотрел свою карту.

 - Давай, давай! - кривой усмешкой подбадривал его Лысый, а сам побледнел и тревожно бросал желтые рысьи глаза то на Бандея, то на колоду карт, зажатую в огромной ручище.

 - Ну, на... - выдавил наконец Бандей и подал ему карту.

 Лысый хлопнул по ней второй ладонью, быстро поднес карту к глазам и начал тянуть - так медленно сдвигал нижнюю карту, приоткрывая ту, неизвестную, что вся лысина его покрылась мелкими бисеринками пота. Наконец он шумно выдыхнул, отложил карты и, набычившись, сдвинув брови до красноты на лбу, задумался, весь ушел в себя.

 - Ну? - сухим голосом спросил Бандей.

 - Кинь еще одну, - сказал Лысый. - Открой!

 Бандей выкинул короля червей.

 - Ваша не пляшет, - Лысый открыл все карты и развел руками, - очко!

 - А ну-ка, ну-ка! - потянулся Бандей к картам.

 - Туз, шестерка, король.

 - Эх, дьявол! Сверх казны взял, - крикнул кто-то удивленно.

 - Ведь не положено к казне прикупать, - сказал Биняк.

 - Это банкомету не положено брать, понял? - окрысился Лысый. - Ты кому подсвистываешь, суслик?

 - Ну, договаривай! Кому он подсвистывает? - распалялся Бандей. - Мне, что ли?

 - Нет... не тебе... Вон Нешке на печи.

 - Ты Нешку не трогай, она не вашего поля ягода, - сказал Бандей.

 - А я кто, по-твоему? Кто я? - распалялся и Лысый, подаваясь грудью на стол.

 - Некто.

 - Что значит нехто?

 - Да будет вам! - просипел Никифор. - Вы ж играть пришли. А кто хочет скандалить - ступай на Красную горку.

 Бандей с Лысым с минуту упорно и мрачно глядели друг на друга, по-бараньи наклоняя головы.

 - Нешка, кинь семечек на стол. Вишь, петухи нацелились... поклюют и разойдутся! - крикнул Биняк, и все захохотали.

 Отмякли наконец и Лысый с Бандеем.

 - Сколь в банке? - спросила Ореха с печи. - Может, поллитра полагается?

 Пересчитали деньги, оказалось восемнадцать рублей с лишком. Целковый отдали Орехе. Поскольку в банке было больше пятнадцати рублей, причиталось купить взявшему банк поллитру рыковки. Таков уговор.

 - У меня последняя осталась, - предупредила Ореха, отдавая Лысому водку.

 Кроме водки на печи у нее стояли два ящика с конфетами, да с жамками, да еще мешок с семечками. И безмен лежал. Отвесит, сколько желаешь.

 - Оставь ее! - кивнул Бандей на водку. - Пить будем после игры.

 - Почему это? - спросил Лысый.

 - Потому! Распоряжается проигравший... по закону.

 - Как хотите. - Лысый взял карты и открыл банк.

 - Дай и мне карту! - попросил Федька.

 Лысый с удивлением поглядел на него, словно впервые увидел:

 - Что, Маклак, кобылу отыграть хочешь?

 - А ты что, пожалел нашу кобылу? - огрызнулся Федька.

 - Ишь ты, дьяволенок! Веселится еще... Отец, поди, портки зубами рвет с досады...

 - Не беспокойся, по миру не пойдем, у тебя милостыню не попросим.

 - А ну заткнись!

 - Ты чего пристал к парню? - вступился Бандей. - Какое твое дело, кому играть, а кому нет? Просят карту - давай!

 - У него, поди, денег-то пятиалтынный за щекой.

 - Не твое дело... Дай! - властно напирал Бандей.

 У Федьки с Лысым глухая вражда. На святках этой зимой в толпе ряженых выделялась дюжая баба в цветной поньке, в нагольной шубе и при маске. Баба пела сиплым дискантом срамные частушки и приставала к девкам. Угадывая под маской по широченным плечищам мужика, ребята держались в стороне, но когда "баба" облапила Тоньку Луговую и при всем честном народе стала тискать ее и целовать, Федька не выдержал - кочетом налетел на высокую "бабу" и щелкнул ее по затылку. "Баба" рявкнула, бросив Тоньку: "Задавлю!" - и, подняв руки, по-медвежьи кинулась на Маклака. Тот юркнул "бабе" под мышку, принял на бедро эту тушу и, рванув за ноги, пустил через себя на дорогу. "Баба" так и растянулась всем хлыстом - руки вперед, мордой в снег. Слетела с нее маска, шаль, и заблестела, залоснилась на снегу розовая лысина. "Да это Лысый!" - удивленно ахнули в толпе. Тот, матерясь на чем свет стоит, вскочил, сорвал с себя шубу: "Убью ошметка!" - и бросился с кулаками на Федьку. Их разняли. А улица еще долго удивлялась: "Вот так Федька! Ай да Маклак! Эдакого кабана завалил... Видать, в деда Евсея пошел". Евсей Бородин, правда, не доводился ему дедом, а всего лишь братом Федькину деду, но кулачник он был отменный. Первый на селе. Один стенку держал.

 Федька получил карту - девятку червей... И когда дошла до него очередь, протянул ее к Лысому.

 - Иду на рупь.

 - Деньги на кон! - сказал Лысый.

 - Вот скаред лыковый, мать твою... - выругался Бандей. - Ты карту давай!

 - Деньги на кон! - заупрямился Лысый.

 - На! - Федька выкинул измятую трешницу.

 Лысый отсчитал ему два рубля и вытянул карту. Оказалось - десятка бубен.

 - Наберись! - сказал Федька и затаился, ужав голову в плечи.

 Лысый открыл своего валета, кинул к нему восьмерку и еще восьмерку:

 - Восемнадцать!

 - Мало каши ел, - торжествующе сказал Федька. - У меня девять очей, - и кинул свои девятку с десяткой.

 - Ты чего карты загнул? - придирался опять к нему Лысый.

 - Ты играть будешь или каныжить? - гаркнул Бандей и так хлопнул своей пятерней по столу, что зазвенели в кону деньги и фукнула, мигнув, висячая лампа.

 - Я-то играю, - сказал примирительно Лысый. - А ты гремишь как немазаная телега.

 - Сдавай!

 Бандей все больше и больше горячился, ходил только ва-банк, проигрывался. На кону перевалило за двадцать рублей. Лысый простучал и сдал по последнему кругу.

 - Иду ва-банк, - сказал Бандей, не глядя на свою карту.

 - Деньги на кон, - сказал Лысый.

 - Ты что, не веришь мне?

 - Не верю.

 - На, мать твою в живоглота! - он вынул из бокового кармана легкого пиджака несколько скомканных бумажек и кинул их на стол.

 Биняк кинулся разглаживать бумажки. Пересчитали. Оказалось двенадцать рублей.

 - Даю на двенадцать, - сказал Лысый, берясь за колоду.

 - А я говорю, ва-банк! - сказал Бандей.

 - Где остальные?

 - Отдам. Давай на слово!

 - На слово просят только у баб...

 - Ах вот как! Ну, ладно.

 Бандей откинулся на лавке, кряхтя стащил с себя хромовые сапоги, носком протер подошвы, так что свежие шпильки заблестели.

 - Во, видал? Новые сапоги... Добавляю, - и поставил их на стол рядом с деньгами.

 Лысый взял сапоги, повертел в руках:

 - А может быть, они у тебя прелые?

 - У меня прелые? Мои сапоги! Ах ты сучий сын! Я для себя их шил. Они двадцать четыре целковых стоят. На, возьми зубами! Попробуй, оторви подошву с носа! Оторвешь - даром отдам сапоги.

 - Да я что, волк, что ли?

 - То-то и оно. Ты слаб в коленках. У тебя еще и зубы-то репные. Дай сюда! - он выхватил сапоги из рук Лысого. - Ребята, кто хочет счастья попытать? Ну, берись зубами! Не бойся... Оторвешь подошву - я ж и прибью. И сапоги отдам. Знай Мишку Косоглядова. - Это настоящая фамилия Бандея.

 Сапоги мягкие, новенькие... Даже при тусклом свете блестят.

 Вася Соса, здоровенный детина с длинным рябым лицом, сидевший напротив Бандея, алчно раздувая ноздри, ворочая белками, уставился на сапоги.

 - Вася, ты чего смотришь, как кот на сметану? - крикнула с печи Нешка. - Возьми их на зубок. Об твои зубы-то кулак расшибешь.

 Вася, довольный, осклабился, обнажая желтые лопатистые, как у мерина, зубы.

 - На, пробуй! - сунул ему сапог Бандей.

 Вася взял, повертел его в руках, как мосол, приноравливаясь - с какого бока укусить.

 - Бери за нос. С каблука и не пробуй!

 Вася разинул пасть и сунул в нее головашку.

 - Мотри союзку не прокуси, крокодил! - крикнул Бандей. - Товар испортишь.

 - Дак ее с торца не возьмешь, подошву-то - чисто срезана, как зализанная, - сказал Соса.

 - А ты поперек ее бери!

 Наконец Вася изловчился, сдавил каменную подошву своими лошадиными зубами и зашелся аж до посинения, пытаясь вырвать изо рта головашку.

 - Дай-кать я за голенища потяну! - кинулся к нему Чухонин.

 - Я те потяну!.. - замахнулся на того Бандей. - На голенище уговору не было.

 Вася выбросил сапог на стол и сказал, отдуваясь:

 - Нет, выскальзывает...

 - То-то. Знайте, черти, Косоглядову работу, - торжествующе сказал Бандей Лысому, протягивая карту. - Значит, ва-банк, как договорились.

 Лысый дал ему карту.

 Тот быстро глянул и на ту, что лежала ранее, и на эту, бросил их и поморщился:

 - А ну, еще.

 И опять быстро заглянул, кинул и эту карту, как горячий блин, и только рукой махнул:

 - Твои сапоги.

 За столом суета и гул: кто сапоги разглядывал, кто деньги считал, а кто языком работал. Заговорили, загалдели все разом.

 - Лысый, с такого банка литру мало поставить.

 - А я и так литру ставлю.

 - Дак нет же у меня водки-то больше, - сказала Нешка с печи. - Кончилась.

 - У тебя нет - у Колчачихи найдется. Не то к Ваньке Вожаку сбегайте.

 - Лучше до Козявки сбегать. У нее самогонка и огурцы соленые.

 - Нешка, дай чашку под огурцы!

 - А кто пойдет за самогонкой?

 - Как кто? Младший. Вот, Маклак сбегает.

 - Бандей, в чем домой пойдешь?

 - Чуни мои наденет, - просипел Никифор.

 - Дойду и босым. Чай, ноне не Крещенье.

 Маклаку сунули железную тарелку под огурцы, денег дали на самогонку. Ореха взвесила ему два фунта "Раковой шейки". Набил он полные карманы конфетами и, радостный, вприпрыжку, помотал по селу к шинкарке Козявке.

 - Стой, кто идет! - ринулся кто-то к нему из-за толстой придорожной ветлы.

 Федька увернулся было, но споткнулся о колесник и растянулся в дорожной пыли. Тарелка с грохотом отлетела в сторону.

 - Подвинься, я ляжу! - хохотнул над ним голос Чувала.

 - Осел вислоносый, сыч лупоглазый! Чтоб тебе кистенем ребра пересчитали, - ругался Федька, отряхиваясь от пыли.

 - А я за тобой пошел... Гляжу - Маклак сам бежит навстречу. Я за ветлу... попужать хотел.

 - По зубам бы тебя, лупоглазого...

 Федька поднял тарелку - она была вся в пыли:

 - Ну, где ее теперь мыть? Куда идти?

 - Откуда она у тебя? Зачем? - спросил Чувал.

 - Ореха дала... Лысый с Бандеем за огурцами послали к Козявке... Да за самогонкой.

 - Лысый? А ну-ка, дай сюда! - Чувал взял пыльную тарелку, отвернулся к ветле и помочился.

 - На, чистая! - протянул он через минуту тарелку.

 - Да ты что?

 - А что? Лысый с Бандеем все сожрут... за милую душу.

 - И то правда. Лысому поделом, - согласился Федька.

 И они пошли за огурцами и самогонкой к Козявке.

 

 

 Федька с Санькой вернулись на Красную горку, когда уж народ схлынул. Ушли принаряженные бабы с мужиками, расползлась по домам досужая, любопытная и пронырливая мелюзга, разошлись парочки по заулкам да по выгону, остались одни неугомонные - десятка два парней и девчат, для которых еще понятие "улица" больше было связано с забавами и проделками, чем с шушуканьем да любовными утехами наедине.

 Девчата сидели на одной скамье, ребята поодаль на другой. Мишка Кочебанов, отыграв свое, застегнул гармонь и положил ее в фанерный футляр, похожий на скворечню. Лузгали семечки, сосали конфеты, принесенные Маклаком, перебрехивались, как говорили в Тиханове.

 - Ребята, а я знаю, у кого из девчат пятки немытые, - сказал Мишка Кочебанов.

 Он был головаст, кривоног и носил прозвище Буржуй.

 - У кого?

 - У второй с краю.

 На скамье девчата завозились, и Тонька Луговая заголосила на всю улицу:

 - Буржуй головастый! Ты на себя погляди. Сроду за ушами не моешь.

 - А ты откуда знаешь? На ухо ему шептала, что ли?

 - К щеке прижималась...

 - Коленкой, да? - кричали девчата. - Он ей по шейку и то не будет.

 - Она приседала... Гы-гы! - неслось от ребят.

 - Обормоты! Да если Тонька захочет, вы сами все станете перед ней на четвереньки.

 - А еще она ничего не захочет? Га-га...

 - Срамники окаянные! - подражая бабам, кричат девчата. - Вот на это вы только и способны.

 - Цыц, сороки! Ребята, айда сало из них жать.

 - Только попробуйте...

 Федька и Чувал подбегают к девчачьей скамейке и начинают плечом теснить, сдавливать всю эту сидячую шеренгу. Девчата цепляются за скамью, визжат, отчаянно сопротивляются. К ребятам подбегают еще на подмогу и начинают толкать враскачку.

 - Раз-два, взяли! Еще взяли...

 Наконец сбитые со скамейки девчата кубарем, как снопы друг на дружку, валятся наземь. Потом с криком, по-воробьиному разлетаются во все стороны.

 Федька нагнал Тоньку Луговую у самого плетня Кочебановых и с лета, как коршун, накрыл руками, сцепив их в замок на ее груди. Разгоряченной ладонью он почувствовал упругую Тонькину грудь и часто задышал ей в ухо.

 - А ну пусти! - рвалась она и говорила глухо. - Пусти же!..

 - Тонь, пошли отсюда!.. Пошли на пруд, - прошептал он.

 Она застыла в минутном оцепенении, а он ждал и слушал, как жарко и гулко стучит в висках и отдает где-то под лопатку.

 - Да ну же! - неожиданно рванулась она, уходя нырком вниз из его объятий, и пошла к скамейке, оправляя на себе кофточку.

 Федька вернулся на толкучку каким-то яростно веселым, вертлявым, как бес. Что-то знакомое, легкое подымалось из него, распирало грудь и давило на горло; хотелось кого-нибудь щелкнуть по затылку и засвистеть, закружиться в лихом ползунке.

 - Ребята, давайте сыграем в отгадай! - предложил он.

 - Давайте!

 Кто-то сбегал, вытянул сухой прут из кочебановского плетня, и вот уж дюжина увесистых ребячьих кулаков зацеплялась, полезла друг за дружкой по этому пруту вверх к кончику.

 - Кто нижний, становись на кон!

 Водить досталось Ваньке Ковяку. Плотный, приземистый паренек с белесыми бровями и красным, как из бани, лицом повернулся ко всем спиной, заслонил глаз ладонью, а вторую ладонь высунул из-под мышки, растопырив на плече.

 - Бей!

 Буржуй ударил его снизу - ладонь наотмашь, как плетью.

 - Бух!

 Ковяк аж покачнулся.

 - Отгадай! - дюжина кулаков с поднятыми кверху большими пальцами тянулась со всех сторон к лицу Ковяка, и ближе всех, нахальнее совал свой кулак Чувал.

 - Он! - указал Ковяк на Чувала.

 - Га-га-га! Попал пальцем в небо... Становись.

 Ковяк опять отвернулся и выставил ладонь.

 - Тонь! Ну-ка, сядь на минуту, - Федька подвел Тоньку к скамейке и усадил.

 - Чего такое? - спрашивала она вроде бы с возмущением, но покорно села.

 - Дай туфлю на минутку!

 - Зачем?

 - Не бойсь, не съем... - Федька одной рукой схватил за ее тонкую, сухую лодыжку и неожиданно помедлил, ощущая прохладную и гладкую, как обкатанный речной голыш, щиколотку.

 - Ты чего? - спросила она.

 - Сейчас! - он другой рукой стянул ее туфлю на полувысоком каблуке и отбежал к играющим.

 Ковяк очередной раз отвернулся и ждал удара.

 - Чшш! - Маклак отстранил ребят и замахнулся туфлей.

 Девки прыснули и захихикали.

 - Да скоро ли вы там? - спросил Ковяк.

 Удар подошвой о ладонь получился такой звонкий и сильный, что с Ковяка слетела кепка. Тот обернулся разъяренный:

 - Чем ударили? Ну?!

 Вокруг него все покатывались со смеху, а больше всех кривлялся Маклак, помахивая Тонькиной туфлей...

 - Ах ты, гад! Ты ботинком бить... Душу вымотаю! - Ковяк с лета хотел ударить в ухо Маклаку, да промахнулся и, не удержавшись на ногах, упал на траву.

 - Ну, вдарь еще! - смеялся над ним Маклак, помогая встать.

 Ванька сунул кулаком прямо в нахально смеющееся лицо. И опять промахнулся. Ловок, как бес, этот Маклак! Тогда Ковяк, приподнявшись, поймал подол расшитой Федькиной рубахи и так рванул, что с треском швы на плечах разъехались.

 - За что ж ты рубаху рвешь, гаврик? - завопил Маклак.

 И в это время напротив, в избе бабы Насти Гредной, щелкнула задвижка волокового окна.

 - Тихо, Телефон слушает! - цыкнул Чувал.

 И все замерли, глядя на ту сторону улицы. В потемках в черном проеме окошка смутно серел, как бельмо на глазу, ситцевый плат бабы Насти. Настасья Гредная - баба вредная, говорили про нее на селе. И носила она новейшее прозвище "Телефон". Ни одна сельская новость не проходила мимо нее, перехватит, раздует, хвост привяжет и пустит по селу, как собаку на пяти ногах. Не гляди, что кривая, а видит сквозь землю. Высунет голову из своего волокового окошка да еще очко приставит к единственному глазу: "А? Чего там народ собрамшись?" Вот и притихли ребята, испугались, что завтра же обязательно по селу всем будет известно, кто с кем подрался да кто кого за ногу хватал...

 - Погоди, счас я ее удоволю... - сказал Чувал и нырнул в перебежке к тому порядку улицы.

 Он прокрался к ее соседу Корнею Климакову, снял потихоньку подтяжок с телеги, зашел с переулка к избе Гредной и как ахнет дубовым подтяжком в простенок, аж в окнах тренькнуло.

 Баба Настя мигом скрылась, как сдуло ее, а из дому глухо, как из колодца, донесся голос Степана:

 - Да что это за фулюганство! Иль топор брать, или в милицию итить. Иного выхода нет. Это не житье, а мученье.

 - Ах ты, мерин саврасый! - возмущался прибежавший Чувал, тяжело дыша и ругаясь: - Выходит, мы ж и виноваты... Ну, погоди... Ребята, подь сюда!

 Он отвел нескольких парней в сторону и, пригибаясь, полушепотом затараторил:

 - Гли-ка, на заборе у них сохнут Степановы портки. Гредная их постирала. У Степана всего одни портки. Уж я знаю точно. Дак вот, когда Гредная их стирает, он спит, завернувшись в свиту. Я чего придумал? Давай Степановы портки затолкаем к ним в печную трубу. Утром проснутся - вот будет потеха.

 С улицы разошлись поздно, уже на рассвете, когда третьи петухи прокричали. Чувал с Маклаком подошли к избе Гредной, послушали, прислонившись ухом к стене. Тишина. Для безопасности заложили дверь на накладку, чтоб Степан на крыше их не застал. Маклак по углу залез на соломенную крышу. Чувал подал ему на шесте мокрые портки; тот этим же шестом и затолкал их в трубу. Вернулись в ночное довольные и веселые, хотя на Маклаке и была порвана рубаха. Спрячет, как-нибудь выкрутится.

 Максим Селькин лежал у костра, приподняв свою гривастую голову. Остальные все спали вповалку.

 - Ах, подсоски! - крикнул Чувал. - Мы им конфет принесли, а они спать? На баран их! Маклак, давай оброти! Вяжи их за ноги... Сейчас всех по росе перетаскаю.

 - Не трогай их, робятки! - сказал Селькин. - У нас тут напересменку все налажено. Сперва я поспал, потом они... Таперика я за них караулю.

 Федька выложил на ватолу конфеты.

 - Ну, тогда и конфеты ешь за них, - сказал Чувал.

 - У меня, робятки, зубов нету, - он прошамкал губами, потом с надеждой поглядел на пришедших. - А шкалик не прихватили для меня?

 Чувал с Маклаком переглянулись.

 - Мы взяли было шкалик, - сказал Чувал, - да на нас в Волчьем бандиты напали. Я этим шкаликом четверых уложил, а вон на Федьке рубаху изорвали.

 - То-то я гляжу - рубаху попортили. Мотри, Федька, отец узнает, прибьет. Ох, робятки! Фулюганы вы все, фулюганы... Проголодались, поди? Вон картошка печеная. Поешьте.

 Чувал с Маклаком набросились на картошку, а Селькин, оправляя костер, мечтательно сказал:

 - Сон я видал чудной, робятки...

 - Поди, со святыми угодниками водку пил, - прыснул Чувал.

 - Не... Военный сон-то. Будто к нашему Тиханову немец подступил... Под самый овраг. И весь наш народ высыпал на Красную горку. Такая сила народу - пушкой не пробьешь. И все вооруженные: кто с вилами, кто с косой, кто с чем. И будто бы меня назначили главным полковником. Я беру кол и сажусь на Чалого. Ну, обращаюсь к народу, зовите попов! Пусть выносят иконы и херугвы... Пойдем супостата бить.

 Вдруг с того конца лощины от низкой впадины, заслоненной чахлым кустарником, раздалось заливистое утробное ржание. Ребята вздрогнули, подняли головы:

 - Чья это такая горластая, холера ей в бок! - выругался Федька.

 - Это, робятки, мой Чалый. Это его голосок, - ласково сказал Селькин.

 - Да он вроде бы немой у тебя, - сказал Чувал.

 - Он зря не кричит... Когда наистся, тогда и голос подает. Стало быть, пора по домам. Будите робят.

 - Постой, дядь Максим, а как же сон? - спросил Федька. - Немца-то отогнали от Тиханова?

 - Отогнали.

 - И далеко?

 - Ажно до бреховского леса. Там пускай бреховские стараются.

 

 

 

 4

 

 Зиновий Тимофеевич Кадыков, председатель тихановской артели, неизвестно по каким делам был вызван в РИК. Исполком помещался на первом этаже огромного дома купца Каманина. Кадыков не бывал в этом доме более десяти лет. Когда-то, еще до революции, он был взят мальчиком в каманинские магазины, стоявшие рядом с этим домом.

 Поначалу, в восемнадцатом году, и дом и магазины были конфискованы. Но так как в Тиханове в те поры даже волости не было, то занять такие помещения было нечем. Магазины снова сдали частникам в аренду, а дом незаметно перешел опять во владение семьи Каманиных. Константин Илларионович, сын купца, служил доктором в волостной больнице и был человеком уважаемым.

 И магазины и дом возвышались над Тихановым, как дубы над мелколесьем. Дом, построенный земством в девяностых годах прошлого века, стоял под зеленой крышей, с ажурными железными коронами над печными трубами, с широким резным карнизом, с развернутыми во всю ошелеванную стену наличниками, похожими на диковинную кружевную вязь. А низ был кирпичный, с четкими рустами, с высоким цоколем, разделанным под шубу... Внизу, внутри дома, стены были обшиты мореным дубом, а печи из белоснежного крупного кафеля... На втором этаже Кадыков никогда не бывал. Говорили, что полы там застланы паркетом. Мальчиков туда не пускали. Их место было в магазине да на складах на втором этаже над магазинами в широких и просторных помещениях, похожих на железнодорожные пакгаузы. Три магазина размещались в одном здании и помостом были обнесены, высоким, многоступенчатым, как паперть в церкви. Какая сила народу стекалась сюда в базарные дни... Теперь наверху, где были склады, разместилась милиция, а из трех магазинов работал только один - промкооперация, а два других, сданных лавочникам Волгореву и Зайцеву, были еще зимой закрыты.

 Странные дела произошли за этот год, думал Кадыков. Иван Зайцев, наживший на торговле в Тиханове за тридцать лет целое состояние, закрыл оба своих магазина, продал двухэтажный дом под райзо и укатил куда-то в Казань. Волгорев тоже закрыл магазин и уехал в Нижний... Даже дом свой оставил на произвол судьбы. И Константин Илларионович Каманин почти даром отдал свой дом райисполкому. Правда, взамен ему привезли новый сруб из кондового леса пятистенного дома о двенадцати окнах. Константин Илларионович просил поставить новый дом рядом со старым или хотя бы напротив. Но ему не разрешили... Рядом нельзя, потому как РИК, да еще райком... А напротив площадь решили оставить чистой для демонстраций. Тогда Каманин уволился из больницы, забрал свою семью - жену с детьми, мать старую, вдовую сестру - и уехал в Касимов. А в каманинском доме второй месяц, как разместились главные учреждения вновь созданного района. И неожиданно Тиханово выделилось на всю округу, и потускнела перед ним слава бывшего волостного села Желудевки.

 Да и так, само по себе изменилось село, поотстроилось за каких-нибудь последних семь-восемь лет - прямо не узнать. На месте осиновых да березовых потемневших от времени изб с соломенными крышами, придавленными корявыми дубовыми приметинами, появились красные кирпичные дома с высокими цоколями из белого тесаного камня; вместо земляных да глинобитных подвалов выросли кладовые с железными крышами; улицы камнем замостили, мосты перекинули через овраги. Вот они что делают, государственные кредиты, да кооперация, да вольные промыслы, артели, торговля... Купцы разоряются, а кооперация стоит. Ну да и то сказать - налоги подсекают под самый корень купеческие доходы. Зато мужикам воля, - стройся, ребята, работай, торгуй на всю катушку. Артель сколотили - все льготы ваши. И всякая поддержка тебе и от властей, и от банка, и от торговых заведений. Что значит кооперация... Милое дело.

 Кадыков шел в райисполком в самом добром расположении духа. Зиновий Тимофеевич приятно удивился оттого, что в прихожей увидел старый каманинский ковер, плетеный в красную с желтым шашку, с длинными суровыми кистями по контуру. И диван стоял старый, тот самый, обшитый кожей, когда-то черной, но промызганной на сиденье до рыжины. А зеркала, высокого и узкого, в темной дубовой раме, стоявшего в углу возле вешалки, теперь не было. На диване сидела сторожиха - грузная Гликерия Борзунова, по прозвищу Банчиха, и вязала черный шерстяной чулок.

 - Здравствуйте! - сказал Зиновий Тимофеевич, сам удивляясь - откуда вырвалось это вежливое словцо? Чтоб Гликерию величать, да еще на "вы"?

 - Тебе куда? - спросила она, не отрываясь от чулка.

 - В РИК вызывали.

 - Обожди. Я счас... - Она сколола спицею вязку с клубком ниток и вышла.

 - Ничего себе порядок, - усмехнулся Кадыков.

 Он вспомнил, как здесь вот, на этом диване, сидели приказчики, поджидая дозволения от самого - пройти наверх, на доклад. Приглашала их Липа, тоненькая, беленькая горничная, носившая черные платья с высоким белым воротником. В нее влюбился младший сын Каманина, Костя, тогдашний студент Харьковского университета. В ногах у отца валялся, разрешения просил жениться. Но отец наотрез отказал. Тогда Костя ночью запряг рысака, посадил Липу и укатил в Пугасово. А оттуда - в Москву поездом. Год прожил с Липой, ребенка нажил и снова умолял отца... Не тут-то было. Тогда Костя подписал ей три векселя из своего наследного пая. Она приехала и вырвала у старика деньги. А Костя привез в жены из Харькова купеческую дочь - толстую необразованную хохлушку. Она конюха Ефима называла Юхвимом. И все приказчики смеялись.

 Вошла Банчиха:

 - Ступай! Тебя там Возвышаев ждет.

 - А где он сидит?

 - Тую комнату пройдешь... В ней, значит, управдел Митька Ботик. А дальше будет самого комната.

 Возвышаев, председатель РИКа, встретил Кадыкова любезно - за руку поздоровался, в кожаное кресло усадил. Сам он сидел за обширным дубовым двухтумбовым столом, украшенным всякими резными мордами да фигурными наплывами. Они были хорошо знакомы еще по желудевскому волкому, а с открытием района в этой организационной суматохе встречались редко; всего дважды выступал у них в Тиханове Возвышаев - на пленуме сельсовета да на сельском сходе в трактире. Да еще в клубе виделись на районных совещаниях.

 Возвышаев - мужчина осанистый, рослый, в защитного цвета френче с нашивными карманами, перехваченном широким командирским ремнем, в черных галифе, в шевровых сапогах бульдо с наколенниками, на высоких каблуках, начищенных до масленого блеска. И волосы у него блестят, припомажены, прилизаны, расчесаны так, что загогулиной на лоб приспущены. Лишь один плевый недостаток налицо - левый глаз немножечко, но все же косит.

 - Рассказывай, Зиновий Тимофеевич, как дела в артели? - председатель откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

 - Чего про них рассказывать... Дела - они и есть дела. Их словами не меряют.

 - Ну, это смотря по тому, какие слова. Есть слова поважнее любого дела.

 - Что это за слова? - Кадыков сделал ударение в конце фразы по-пантюхински, чуть растягивая концевую гласную. Они, мол, подвывают, как смеялись в Тиханове над пантюхинскими.

 - А те самые, которые определяют в политике линию главного направления.

 - Да разве я против линии главного направления? - Кадыков вскинул острый подбородок, и его карие татарские глаза удивленно округлились.

 - Не об этом речь... Ты скажи сперва - какая линия главного направления в текущий период для деревни? - Возвышаев правым глазом смотрел в упор на Кадыкова, а левым - куда-то в угол.

 Кадыков невольно поглядел тоже туда, в угол; там стояла кафельная печь с начищенным бронзовым отдушником.

 - Ну, какая линия? - Известно - строительство новой социалистической деревни, - уверенно ответил Кадыков.

 - Попал пальцем в небо... Это задача во всемирном масштабе, понял? А в текущий период главная линия - ликвидация кулачества, как класса.

 - Ну это само собой!

 - Вот и расскажи, чем вы занимаетесь в артели?

 - Как чем? Сейчас кирпич бьем, потому как самое время: яровые посеяли, лошади на лугах, навоз будем возить после Троицы... Сто тысяч уже обожгли... Думаем, до покоса еще тысяч сто отгрохать... А бригада каменщиков дома кладет. Капке заложили, а Косте Бердину заканчиваем. Под крышу подвели. Дальше нас не касается. Мы только кладем стены. По четыреста рублей за дом.

 - Ты мне тут свой прейскурант не выкладывай. Меня не интересует, почем ты кирпич продаешь и за сколько дома кладешь. Я тебя вызвал, чтобы поговорить о классовом подходе. Все зажиточные элементы мы берем на строгий учет. И что же мы видим? Некоторые из этих элементов укрываются у тебя в артели. Персонально - Успенский и Алдонин.

 - Какие же они элементы? - Кадыков вскинул опять подбородок. - Успенский счетоводом работает, подряды снимает, Алдонин на обжиге. Без него и печи не кладут, и челы не распечатают. Он лучшую хрущевку выдает.

 - Это что еще за хрущевка?

 - Известь комковая, негашеная... Первый сорт! Когда распускается - курицу в ней сварить можно. Однажды повезли мы ее в Свистуново на телегах, а брезента не взяли. Погода ясная. Вот тебе, до Прудков не доехали - облак налетел и хлынул дождь. Как она защелкает, задымит... Лошадей не видать. Скорей давай распрягать... Еле спасли лошадей. А телеги пожгли.

 - Ты чего мне дым в глаза пускаешь? Тебе про Ивана, а ты про болвана. Я говорю - пригрелись у тебя кулаки. Давай вывод.

 - Как пригрелись? Дак Успенский с Алдониным артель создавали.

 - Во-во, еще интереснее! С какой же целью они ее создавали? С целью личного обогащения и маскировки. Понял? А сам ты страдаешь правым уклоном.

 - Какой уклон?.. Что я, хромой, что ли?

 - Бдительность у вас захромала.

 - У нас все строго... на паях. Сам Успенский учет ведет. Какая ж здесь маскировка?

 - Ничего ты не понял. Хорошо, давай подойдем с другого конца. Кто такой Успенский? Социальное происхождение?!

 - Сын попа.

 - О! Человек религиозного культа...

 - Он же офицером был... Потом командиром в гражданскую... Военным столом волостным заведовал. Я еще козырял ему, когда со службы пришел.

 - Вы ему и теперь козыряете. Нашли начальника... Бывший командир! Вот именно - бывший. Живет на широкую ногу в поповском доме... Рассматривать Успенского как скрытый элемент. От должности в артели освободить. Понял?

 Кадыков помедлил и сказал:

 - Понял. А как с Алдониным?

 - Алдонин... Алдонин пусть пока работает, поскольку в руководстве участия не принимает. Но учтите - никаких поблажек.

 - Он же с броненосца - не то "Потемкин", не то "Марат". У него лента за революционные заслуги есть.

 - Лента в сундуке лежит, а на дворе у него молотильная машина.

 - Инвентарь у нас не обобщен. Что ж такого?

 - А то самое... Перерожденец он. В кулаки метит.

 - На его машине всем артельщикам хлеб молотят. Что ж тут плохого?

 - Плохо то, что ваша артель не форпост социализма в деревне, а скорее наоборот - арьергард! То есть вы плететесь в хвосте колхозного движения. Хвостизм! Вот возьми брошюру товарища Митрофанова. - Возвышаев достал из ящика письменного стола небольшую книжицу в бумажном переплете и подал Кадыкову: - Во, "Колхозное движение". Здесь все написано. Хотя данный автор хромает на правую ногу. Учти это. Читай и готовься к обобществлению всего имущества.

 - В нашей артели это не пройдет - тяжелый народ.

 - Там посмотрим. А Успенского надо уволить.

 Возвышаев встал из-за стола, пожал Кадыкову руку и проводил его до двери.

 

 

 Ничего себе гребля с пляской получилась, думал Зиновий Тимофеевич. Легко сказать - уволить Успенского... А с кредитами кто будет заниматься? Кто сведет счеты в магазине? Кто подряд вести будет? Кто заработок выдаст? На Успенском вся артель держится. Ну, что он, Кадыков? Только считается председателем... А так - вместе с мужиками бьет кирпич, стены кладет да за прилавком стоит...

 В артели был свой магазин: торговали скобяными товарами да хомутами, дегтем. Товары давало государство в кредит из расчета десяти процентов годовых. Прибыльная торговля! Магазин их стоял возле Капкина пруда на краю базарной площади. Там, при магазине, и конторка их была, где вел дела Успенский.

 Шел туда Кадыков и думал: кой леший толкнул его, человека из Пантюхина, связаться с тихановской артелью. Село торговое, народ здесь избалованный, хитрый... Эх, голова два уха! Сидел он преспокойно в милиции, тушил пожары да воров гонял... Дело нехитрое, а главное - все зависит от твоей ловкости да сообразительности. Увидел белый дым - значит, солома горит, а если дым черный - жилье. Бей в набат, собирай народ, кого с бочкой, кого с ломом или топором, лопатой. И командуй. Чего уж лучше! Так на тебе, скрутили его, обротали и в артель сунули. А он, дурак, еще и согласился... "Передний край социализма!.." Вот уйдет Успенский - и закукарекаешь на этом краю-то...

 Мода на артели появилась в Тиханове года три-четыре назад после роспуска Скобликовской коммуны. Коммуну заложили еще в девятнадцатом году в имении помещика Скобликова. Помещика выселили из большого дома в пятистенный флигель, оставили ему пару лошадей, сбрую для них, двухлемешный плуг и прочий инвентарь на единоличное хозяйство, а в большом доме расселились коммунары, приехавшие с железной дороги не то из Потьмы, не то из Моршанска... да еще несколько касимовских речников с потопленных пароходов. Коммуну заложили с размахом: объединить всех тихановских мелких производителей под красное знамя общего труда. И название придумали коммуне подходящее: "Заря новой жизни". И по широкому карнизу помещичьего дома натянули красный лозунг: "Да здравствует всеобщее счастье!"

 Но тихановские мужики не торопились строиться в одну колонну с коммунарами и идти в поход ко всеобщему счастью. Местный острослов из Выселок Федот Иванович Клюев пустил по народу едкую присказку: "У них, в коммуне, порядок такой: кому на, кому нет". И за четыре года в коммуну вступили всего три человека: два тихановских кузнеца, Ларион Лудило да Левой Лепило, да еще молотобоец Серган с Выселок. Лудиле и Лепиле положили жалование от коммуны, в поле они не ходили - стучали молотками в своих кузнях, плуги да бороны чинили коммунарские, да еще подрабатывали на заказах со стороны. Чего ж им не жить? А Серган, кроме права стучать молотом по наковальне, получил еще постель с чистым бельем в барском доме. Ему, бобылю из древней избенки, жизнь на готовых харчах да еще сон в тепле - показались земным раем. Но рай для Сергана оказался недолговечным: начался нэп. Коммунары поразъехались: кто подался опять на железную дорогу, кто на речные затоны, а кто двинулся в Растяпин на строительство новых заводов. В помещичьем доме открыли волостную больницу.

 Скобликова на этот раз переселили на конец Выселок - дом ему построили всем миром - пятистенный, с открытой террасой, с бревенчатым подворьем. "Не обессудь, Михаил Николав... Живи на здоровье". А бедный Серган ушел опять в свою слепую двухоконную избушку.

 Вот от Скобликова да Сергана и пошли по Тиханову артельные замашки. Первым сколотил артель Скобликов; он вывез из поместья токарный станок - сам был хорошим токарем и с братьями-колесниками Клюевыми организовал первую тележную артель. Получили кредиты, железо, наряды на гнутье ободьев в госфондовских дубках под Бреховом. Куда с добром! Веселое время наступило. За Скобликовым сколотили артели братья Костылины, тимофеевские ведерники. И эти получили кредит, железо... и даже лавку свою открыли - скобяными товарами торговали. Братья Амвросимовы создали настоящий кирпичный завод под Выселками - две печи обжига на полтораста тысяч штук в год, пять сараев для выкладки сырца, глиномялку привезли из Москвы да известняк обжигали - выдавали первосортную комковую хрущевку. Работали почти круглый год - четыре брата с сынами: двухэтажные дома построили, дворы кирпичные под жестью... Мечтали кирпичной стеной обнести Выселки, как крепость... отгородиться от Тиханова. А тихановские тоже не дремали: молодые вальщики Андрей Колокольцев, по прозвищу Ельтого, да Иван Бородин вместе с молотобойцем Серганом пришли к Прокопу Алдонину, бывшему бакинскому слесарю:

 - Ты воевал за коммунию?

 - Воевал.

 - Создавай артель.

 - На какие шиши?

 - А вот на какие... Мы вступили в потребкооператив. Получили две десятины на кирпичном. Пять ям отрыли. Глину бьем, аж лапти трещат. Три сарая заложили. И бревна и хворост привезли. Подключайся! Под печи обжига получим вексель. Вон, Амвросимовым, так тем дали деньги. Они даже в кооператив не вступали. А мы что, рыжие?

 Прокоп Алдонин землю делил в восемнадцатом году. Его знали, ему верили. Он и деньги получил, и печи построил, и молотилку купил. А когда в артели перевалило за двадцать семей, пришел Успенский, бывший начальник волостного военного стола. Этот и бригаду каменщиков сколотил, и торговый оборот наладил.

 Успенский сидел на табуретке посреди артельного магазина, а перед ним, прямо на крашеном прилавке, свесив сапожища, расселись двое мужиков: Федор Звонцов, подрядчик из Гордеева, да Иван Костылин, тимофеевский ведерник; курили, судачили насчет скорой Троицы. В Тиханове на Троицу и Духов день лошадей кропили, и по этому случаю устраивались скачки. У Звонцова и Костылина были рысаки, вот они и прикидывали: а не ударить ли по рукам? Не выехать ли в качалках на прогон, где обгонялись верховые? Дмитрий Иванович Успенский, пощипывая свою бородку клинышком - рыковскую, как говаривали в Тиханове, подзадоривал их:

 - В базарный день Квашнин ко мне заезжал. Говорит, я бы выехал на прогон, да Костылин уклоняется. А я бы с ним, мол, потягался...

 - Он уж тягался со мной однова, - Костылин лысый, с венчиком рыжих жиденьких волос, а усы густые, короткие, щеточкой. И нос навис сверху, давит на усы. - От Тиханова до Любашина по большаку стебали. Я от него на два столба ушел.

 - Ну и что? - не унимался Успенский и подмигивал подрядчику. - Сколько он тебе проиграл в тот раз?

 - Я ставил тарантас, а он быка-полутора.

 - Дак он того жеребца продал.

 - С горя...

 - Так теперь у него объездчик, Васька Сноп. И тот говорит: уклоняется Костылин, боится проиграть.

 - Я-то хоть сейчас. Ты видел у него нового жеребца? - спросил Костылин у подрядчика.

 - Орловский караковый, - отозвался тот, блеснув зубами из черной окладистой бороды. - По-моему, со сбоем.

 - Ххе! - выдохнул радостно Костылин. - Орловский, да еще со сбоем... Куда ему супроть моего Русака?

 - А я слыхал от Андрея Акимовича, что Квашнин на Рязанских бегах приз взял, - сказал Успенский.

 - У Андрея Акимовича жеребец тоже со сбоем, - сказал подрядчик.

 - Боб со сбоем?! - удивился Успенский.

 - Ну, Боб...

 - Он же на масленицу на целый корпус обошел твоего Маяка!

 - У меня в простой сбруе был. Чересседельник ослаб... - гудел широкогрудый подрядчик. - Хомут на мослаки давил... Хлопал, что твои пехтели...

 На вошедшего Кадыкова не обратили внимания Тот по-хозяйски прошел в контору и бросил на ходу:

 - Дмитрий Иванович, зайди на минуту.

 - Сейчас. Ну, вешать колокол на прогоне? Сбивать трибуну?

 - Да я что, как другие... - отозвался Костылин.

 - Андрей Акимыч приедет? - спросил подрядчик.

 - И Андрей Акимыч, и Квашнин приедут.

 - А из Высокого?

 - Все приедут.

 - А Черный Барин?

 - Приедет.

 - Тогда и мы приедем, - сказал подрядчик.

 Успенский встал:

 - Ну, по рукам!

 Они хлопнули друг друга ладонями.

 - И трибуну и колокол я беру на себя. О призах договоримся потом. Пока!

 - Ну и потеху устроим на Духов день, - говорил возбужденно Успенский, входя в конторку. - Квашнина я еще на той неделе раздухарил. Он спит и видит себя первым. Отыграться перед Костылиным хочет. Ваську Снопа нанял. Тот говорит - я те поставлю жеребца на ноги. Я те, говорит, так выезжу, что строчить будет, как машина "Зингер". Гони, говорит, литру самогонки в день. Проиграет Квашнин свой хутор. Потеха!

 - Погоди тешиться, - хмуро сказал Кадыков. - Сейчас я лавку закрою... Поговорить надо без свидетелей.

 - А что случилось?

 - С репой поехали...

 Кадыков с лязгом закрыл изнутри железную кованую дверь на длинный крюк, толкнул сквозь растворенную форточку такую же тяжелую железную створку окна; она со скрежетом поехала наотмашь и глухо стукнулась о кирпичную стену. Окно было маленькое, под железной решеткой, стена толстая... Солнечный свет падал вкось и освещал только оконный откос. В лавке стало сумрачно.

 - Что за конспирация? - усмехнулся Успенский, ходивший по пятам за Кадыковым.

 Тот не ответил, сел за стол, закурил цигарку.

 - Ты знаешь, что я подумал? - не унимался Успенский. - Из нашей лавки может получиться неплохая каталажка.

 - Сколько тебе лет, Дмитрий Иванович? - спросил неожиданно Кадыков.

 - Тридцать третий миновал. А что?

 В черной сатиновой косоворотке, ладно облегавшей его статную сухую фигуру, перехваченный узким ремешком, в хромовых сапожках, подвижный и легкий, он выглядел бесшабашным парнем-гулякой, и даже светлая кудрявая бородка не старила его.

 - Во! За тридцать перевалило, а ты все бегаешь на скачки, на бега... Холостой вон... Не по возрасту.

 - Зиновий Тимофеевич, да ты, никак, мне нравоучение задумал прочитать? Вот не ожидал! Тебе самому-то сколько? Поди, не старше меня.

 - Младше на пять лет. Не в том дело.

 - Эге! Видишь, молод еще, молод наставления мне читать. Впрочем, я помню тебя еще мальчиком, в магазине у Каманиных. В войну, кажется... Я на побывку приезжал, студентом.

 - И я тебя студентом помню. А как ты в офицеры попал?

 - Ушел вольнопером на фронт. Получил прапорщика, потом подпоручиком стал... Накануне последней революции. Да ты чего допрашиваешь? Что у тебя за дело?

 Кадыков пыхнул дымом и, глядя в окошко, сказал отрешенно:

 - Возвышаев меня вызывал.

 - Возвышаев! Как же-с, знаю. В одном департаменте служили, в Желудевской волости. Я начальником военного стола, а он секретарем. По-старому говоря, писарем. Красивый почерк имеет. И сам аккуратный... Скоромного не пьет, - Успенский нервно усмехнулся. - И что же он соизволил сказать? Артель ему наша не нравится?

 Кадыков сидел за столом на табуретке, а Успенский напротив на скамье, опираясь о стенку.

 - Да ты чего в окно смотришь? А то и я начну в окно глядеть.

 Кадыков мельком взглянул на него и выдавил:

 - Уволить тебя приказал...

 Успенский присвистнул:

 - Причины?

 - Социальное происхождение. Говорит, сын религиозного культа.

 - Ага! А ты не сказал ему, случаем, что Добролюбов и Чернышевский тоже были из поповичей? И академик Павлов семинарию кончал...

 Кадыков молча курил и глядел теперь в пол себе под ноги.

 Успенский вдруг хлопнул себя рукой по лбу:

 - Постой! А ты читал книжку Тодорского "Год - с винтовкой и плугом"?

 - Нет, не читал.

 - Между прочим, этот Тодорский тоже бывший офицер и сын попа. А ведь его Ленин часто цитировал, даже говорил, что беспартийный Тодорский лучше понимает смысл построения социализма, чем некоторые коммунисты. И особенно Ленин высоко оценил главу из этой книги насчет построения на кооперативных началах хромового завода и лесопилки с привлечением в дело бывших промышленников.

 - Ну, ну? - поднял голову Кадыков.

 - Там есть одно место, я прочту его тебе по памяти. Ленин его цитировал. А написано там примерно вот что: это еще, мол, полдела - ударить эксплуататоров по рукам, доконать их. Главное - надо привлечь их в дело, заставить работать этих специалистов, помочь их же руками улучшить новую жизнь и укрепить Советское государство... Вот в чем гвоздь! Вот поэтому Ленин и говорит, что некоторые неразумные партийцы не токмо что старым специалистам, матери родной не доверяют строить социализм.

 - Дак на то он и Ленин, - сказал Кадыков. - А вот придет к нам на чистку госаппарата Возвышаев, вычистит тебя с треском и на ту книжку не поглядит. И попробуй устройся тогда на работу. Тебе же лучше будет, ежели ты теперь сам уйдешь.

 - Н-да, пожалуй, ты прав. - Успенский встал, прошелся по каморке. - Ну что ж, брат Зиновий. Пора и честь знать... Засиделся я тут у вас в счетоводах.

 - Какой ты счетовод? Ты - председатель. Все дело на тебе. А я так, для видимости. Ты уйдешь - и артель развалится. И удержать тебя мы не в силах.

 - Хороший ты мужик, Зиновий... Честный, а вот не понимаешь текущего момента, как сказал бы Возвышаев: руководящая основа должна быть чиста от чуждых элементов. А я и есть чуждый элемент.

 - Чего?

 - Изгой. Понял? Раньше, еще до крепостного права, был такой термин на Руси. Изгой! Ну, вроде безземельного крестьянина.

 - Почему ж? У тебя есть земля. Надел имеешь по всем правилам.

 - По всем правилам, говоришь? А по какому правилу уволили меня из волости? Я два года провоевал в гражданскую... Ротой командовал.

 - Об чем разговор? Разве тебя кто винит?

 - Вот именно. Кто меня винит? Ни-икто. - Успенский нервно хохотнул. - Меня всего лишь не допускают в руководящий сектор. Мне отводится так называемая среда обслуживания. Всяк сверчок знай свой шесток. - Он сел на скамью и запрокинул голову к стене.

 Помолчали.

 - Куда ж ты теперь пойдешь? - нетерпеливо спросил Кадыков.

 - Не знаю, брат Зиновий... Признаться, мне и самому надоело возиться с землей, да с кирпичами, да с подрядами. Все ж таки я в университете учился... Правда, не кончил - война помешала...

 - Вон, в Степанове новую школу открывают... Второй ступени. Учителя, говорят, нужны...

 - Тоже дело... Одно жаль - с Тихановом расставаться. На крючок я сел.

 - Что за крюк?

 - Есть, брат Зиновий, такая штука - потрогать ее не потрогаешь, а чуешь инда печенками...

 

 

 

 5

 

 Дмитрий Иванович Успенский был известен в Тиханове как человек необыкновенный, то есть чудак. Жил он бобылем, по деревенскому понятию тридцатилетний человек - не холостяк, а уже бобыль. Жил он весело, шумно, как говорится, на широкую ногу: играл в карты, пил в трактирах, принимал гостей.

 А чего ему не пить? Жалованье от артели он получал хорошее, дом оставил отец просторный - на высоком фундаменте, из красного лесу, под железной крышей и стоял на краю села: удобно! Лишний кто заглянет - никто не увидит. И добра оставил отец полную кладовую, да еще двух коров симментальской породы, да серого мерина-битюга, хоть сто пудов клади - увезет. Эх, такое хозяйство да в хорошие бы руки! А этот и коров и мерина держал в людях на прокорме. Правда, деньги кой-какие шли ему, да все не впрок. И до нарядов был он не охоч, больше все простые рубашки носил да толстовки. Но сапоги любил. Этих был у него целый набор, по любой погоде: и тяжелые бахилы, что твои корабли, в любую грязь плыви - не потонешь, и хромовые посуху, и даже мягкие кавказские сапожки из желтого шевро, как шелковые, хоть в карман клади. Да ружья любил, да собак. Люди снисходительно извиняли его, говоря:

 - А что ж вы хотите? У него корень сырой. Яблоко от яблони недалеко падает.

 Намекали при этом на покойного отца, батюшку Ивана.

 Тот по большим праздникам не только что за день, за два дня не мог села обойти. Начнет обход честь честью: дьякона прихватит, псаломщика, богоносцев... А кончит в одиночестве, где-нибудь за гостевым столом, заснув на собственном локте.

 - Питие есть грех первородный, - говорил, опамятовшись. - Еще князь Володимир сказал: издревле на Руси веселие - пити, не можем без этого жити. А он - наш первокреститель.

 Так, бывало, и ходит по приходу: где нарукавники позабудет, где камилавку [шапочку священника] потеряет. Отцу Ивану такой грех прощался, ибо его дело обрядное, а где торжество, там и веселье. Не поп за службой, а служба за попом ходит. Стало быть, проспится - свое наверстает. Попово от попа не уйдет.

 А Дмитрий Иванович не поп. Ему откуда притечет? Ему самому взять надо, а у него руки худые. Тридцать лет, а рассудка нет - все светом дурит. Гляди, на старости лет и все отцово добро просвищет. Вот почему девицы самостоятельные из богатых семей не больно и пошли бы за него, а которых ветер гоняет, он и сам не возьмет. Так сот и жил бобылем. Жил припеваючи, пока не появилась в Тиханове Обухова Маша.

 Он и раньше знавал ее, когда она работала в Гордеевской школе учительницей. Года три назад, будучи еще волостным военкомом, он заехал в лесную деревню Климушу, к своему приятелю Бабосову, тоже учителю. Время было осеннее, дождливое... Выпили... Куда идти?

 - Пошли в Гордеево к Настасье Павловне Кашириной! У нее две учительницы квартируют. - Бабосов взял гитару на розовой ленте, через плечо надел, как двустволку: - Потопали!

 Каширина жила на отлете от Гордеева, возле самой речки Петравки. Дом у нее большой, с открытой верандой на реку, вокруг сад фруктовый с липовой аллеей, с акациями, с пчельником. Поместье! Каширина держала раньше паточный завод на Петравке. Завод отобрали у нее еще в восемнадцатом году, а дом и сад оставили. Вроде бы сын у нее был, и занимал он большой пост где-то в Москве.

 Успенский запомнил с того налета широкие крашеные половицы, жарко натопленную изразцовую печь, возле которой стоял граммофон с большой зеленой трубой и книги в шкафах. Книги... Многотомный Чехов в вишневом переплете, Писемский, Григорович, весь "Круг чтения" Толстого и целыми кипами "Нива" - за все годы и месяцы. Хозяйка статная, благообразная, в золотом пенсне, белый шерстяной плат на плечах, белые волосы... Вся точно простирана, точно только из-за аптечного прилавка появилась. Девицы принарядились, вышли в залу, как на праздник: меньшая ростом Варя Голопятова в синем платье с зелеными оборками по подолу, в высоких, почти до колена, часто шнурованных ботинках-румынках, такая кругленькая, пухленькая, обрадовалась Бабосову, защебетала:

 - Коля, Коля, сходим в поле, поглядим, какая рожь!

 - Поглядим, - говорил Бабосов. - Вот погоди, стемнеет - тогда посмотрим, где чего созрело.

 А она раскраснелась, глаза блестят, от щечек огоньком пышет, хоть прикуривай.

 Обухова держалась строго, деловито, подала сухую крепкую руку, представилась коротко:

 - Маруся.

 Успенского поразила ее яркая, какая-то необычная, неправильная красота: лицо удлиненное, бледное, с выдающимся подбородком и чуть впалыми щеками, нос прямой, длинный, со степными ноздрями, а глаза, как прорези на маске, - темные, глубокие под напуском припухлых век. От этого лица веяло силой и открытой самоуверенностью. Когда она заводила граммофон, свет, падавший вкось от зеленого абажура, пронизал ее легкое розовое платье, и на какое-то мгновение она показалась ему совершенно обнаженной: и полные крепкие плечи, и перехваченная поясом узкая талия, и мощные длинные ноги... У него аж в глазах потемнело. Танцевала она долго, неутомимо, и всегда ее правое плечо зарывалось, уходило вбок, точно в воду скользило, увлекая его за собой: так, вальсируя, они непременно оказывались в каком-либо углу.

 - Ну, что же вы? - говорила она с досадой. - Или круг вам тесен?

 - Не могу устоять, - отшучивался он. - Влечет меня неведомая сила.

 Пили домашние наливки, густые и сладкие, как патока. Бабосов, весь красный, с длинными льняными волосами, запрокинув голову, важно насупил брови и, поводя носом, словно к чему-то принюхиваясь, запел под гитару:

 

 Вот вспыхнуло у-утро, румянются во-о-оды...

 

 Ему подпевала дрожащим голоском Варя, смешно выпятив нижнюю губу.

 - А вы что не поете? - спросил Успенский Марию.

 Ответила просто, без тени смущения:

 - Не умею.

 А потом вышли гулять, разошлись в темном саду парами. Успенского разобрало то ли от выпитого, то ли от близости к ней. Он стал велеречиво объясняться:

 - Вообразите себе путника, долго идущего по сухой степи. Одежда на нем пропылилась, душа жаждет, истомленная одиночеством и зноем... И вот встречает он на пути свежий, никем не замутненный ручей. Оазис! Вы и есть оазис. - Он притянул ее за руку, пытаясь обнять.

 - Не надо!

 Она вырвала руку и быстро пошла на террасу. Он догнал ее у самых дверей и полез целоваться. Она так сильно оттолкнула его, что он стукнулся головой о стенку. Потом ушла в сени, захлопнув дверь перед самым его носом. Да еще сказала из сеней:

 - Не приходите больше! Оазис...

 Он ушел тотчас, не дожидаясь Бабосова. Потом дня три переживал и кривился: "Ч-черт! Как это меня угораздило в такую пошлую фразеологию? Подумал - глушь, провинция... Все сойдет".

 Переживал скорее от уязвленного самолюбия, а не от того, что знакомство оборвалось.

 - Бог дал - бог взял, - говаривал он в таких случаях.

 И только этой зимой, когда Обухову перевели в Тиханово инструктором в райком комсомола, встретившись с ней в клубе, лицом в лицо, он почуял, как захолонуло у него в груди. Она подала ему руку, как старому знакомому, ничем не напоминая о той размолвке, и они мало-помалу сошлись, стали друзьями.

 Теперь, узнав о своем увольнении от Кадыкова, он беспокоился только об одном - как встретит это известие Маша. Поймет ли она, что ему нечего больше делать в Тиханове? Он должен уехать. Куда? А вдруг она скажет: а ей что за дело? Жена она, что ли? Поезжай куда хочешь. На все четыре стороны. У меня, мол, своя жизнь и свои цели. Уж если по-серьезному разобраться, так что он ей за пара? Она - пропагандист, видное лицо в районе, будущий секретарь комсомола. А он - в лучшем случае - учитель в глухомани. Пойдет ли она за ним? Куда? В дальнюю деревню, в дыру, из которой только что вылезла на свет божий?!

 Так думал Дмитрий Иванович, идя вечером к Бородиным, где жила Маша Обухова.

 

 

 У Бородиных было людно и светло по-праздничному: над столом в горнице висела лампа-"молния" под зеленым абажуром. Окна были растворены. Ночной свежий ветерок шевелил тюлевые занавески и белые коленкоровые шторки. За столом сидели и курили мужики. Хозяйка, Надежда Васильевна, и Маша прислуживали им. На Маше была белая кофточка и темно-синяя юбка, волосы перехвачены светлой газовой косынкой. Она смахивала на учительницу, ведущую урок. А Надежда Васильевна была в красном переднике и с таким же красным от огня лицом - она жарила яичницу на тагане и одновременно продувала сапогом самоварную трубу, отчего искры желтыми брызгами вылетали из нижней решетки самовара. Женщины суетились в летней избе, и Дмитрий Иванович заметил их первыми.

 - Бог на помочь! - приветствовал он, переступая порог и слегка кланяясь.

 - Милости просим, - отозвалась от самовара Надежда Васильевна. - Проходите в горницу к столу. Гостем будете.

 Маша улыбнулась ему и сделала знак рукой - проходи, мол. Она ставила на эмалированный поднос тарелки с закусками, гремела вилками.

 В горнице кроме хозяина, Андрея Ивановича, сидело четверо: председатель сельсовета Павел Митрофанович Кречев, здоровенный детина в защитной гимнастерке, стриженный под Керенского; секретарь его Левка Головастый, вертлявый недоросток с птичьей шеей и бабьим голоском; Федот Иванович Клюев, по прозвищу "Сова", про которого говорили: "Энтот на локте вздремнет и снова на добычу улетит", - сидит смирненько, степенно, усы рыжие покручивает, но глаза не дремлют: хлоп, хлоп, как ставни на ветру; да еще Якуша Савкин, голое, словно облизанное коровой, калмыцкого склада лицо его вечно маячило на сходах и собраниях, поближе к председателю, потому как член актива, бедняцкий выдвиженец. Он и теперь придвинулся поближе к Кречеву. Сам хозяин сидел с торца стола в синей косоворотке, подпоясанный лакированным ремешком. Курили всласть, с потрескиванием самокруток и шумно, вперебой разговаривали.

 Хозяин подал Успенскому табурет, остальные только головой кивнули: подключайся, мол.

 Разговор шел откровенный, потому как все собравшиеся были членами сельсовета. Речь держал Кречев, пересказывал свою стычку с Возвышаевым:

 - У тебя, говорит, либеральное благодушие. Объявлена экспроприация, то есть наступление на кулачество. Где это объявлено? Покажи декрет. А Возвышаев мне в упор: "Ты читал решение ноябрьского Пленума?" Читал, говорю, что печатали. Но там экспроприации не видел. Может, ты мне покажешь? Он туда-сюда, верть-верть. А для чего, говорит, чистка партии и госаппарата объявлена? А я ему: при чем тут кулак? Это ж борьба с бюрократизмом. Эк, он аж со стула привскочил. Бюрократизм и кулак - родные братья, кричит. А ты, мол, страдаешь правым уклоном. Я с кулаками боролся и буду бороться. Но покажи мне, где написано насчет экспроприации? В каком декрете? Тут он мне и выдал: "Ты читал решение о создании совхозов-гигантов?" Читал, говорю. "Вот это и есть наступление на кулачество". Здорово живешь! Совхозы не ЧОНы, им не воевать, а хлеб растить. А он мне - ты потерял классовое чутье. - Кречев в недоумении разводил руками; из-под гимнастерки у него угловато выпирали плечи и локти, словно склепан был он наспех из нетесаных поленьев.

 - А чего ему надо? - спросил Федот Иванович.

 - Создать надо, говорит, всеобщий колхоз. А эти карликовые артели распустить. Они, мол, кулацкие... Ложные.

 - Выходит, я в кулаки вышел? - Федот Иванович, вылупив и без того большие желтые глаза, уставился на Кречева; он создал тележную артель и уловил намек на собственную персону.

 - Зачем зря говорить! Ты наемным трудом не пользовался, - сказал Якуша.

 - Да нет... Конкретно никого не обвиняли. Говорили об усилении классовой борьбы, - отозвался и Кречев.

 - Про это же оппозиция долдонила! - удивился Якуша.

 - При чем тут оппозиция? - обернулся к нему Кречев. - Ее ж разгромили.

 - А последыши ее вякают, - не сдавался Якуша.

 - Чего ты мелешь! - одернул его Левка Головастый. - Ты же сам стоишь за усиление!

 - Я за усиление рабочего класса в союзе с беднейшим крестьянством, - заученно отчеканил Якуша.

 - Да ну тебя в болото, - махнул рукой Кречев.

 - Это что ж за классовая борьба? Как в двадцатом году, что ли? - спросил Андрей Иванович.

 - Ну вроде, - ответил Кречев. - Поскольку успехи наши налицо: деревня живет лучше, индустриализация пошла вверх. Темпы появились. Газеты читаешь? Ну, вот, социализм, значит, укрепился, а мы должны усилить контроль, бдительность.

 - Почему? - спросил Федот Иванович.

 - А я почем знаю, - ответил Кречев. - Такая, говорит, установка теперь. А может быть, сам выдумал. Всех, кто поднялся на ноги, говорит, надо брать на учет...

 - А как же насчет лозунга "обогащайтесь"? - спросил Федот Иванович.

 - Бона, чего вспомнил! Это когда было-то? Года три назад.

 - Да разве за месяц разбогатеешь? Или что, год прошел - и заворачивай оглобли в другую сторону? - подавался грудью на стол Федот Иванович.

 - А ничего. Как жили, так и будем жить, - пропищал Левка Головастый, и все засмеялись.

 - Правильно, Лева! - Федот Иванович легким движением пальцев размахнул в разные стороны седеющую, аккуратно подстриженную бородку.

 Маша принесла поднос с закусками, стала расставлять тарелки на столе: прикопченное, с розоватым оттенком свиное сало, толстая и красная, как недоваренное мясо, колбаса Пашки Долбача, бьющая на аршин чесноком, зеленый лук, крупно нарезанный хлеб и курники с картошкой...

 Потом Надежда Васильевна поставила на конфорку посреди стола пылающую чугунную жаровню с яичницей, две поставки темной, как гречишный мед, браги, а водку Андрей Иванович достал откуда-то из-за комода.

 - У вас тут прямо ураза, - усмехнулся Кречев и поглядел на Успенского. - Это что, к вашему приходу готовились?

 - Павел Митрофанович, вы сегодня первым пожаловали, - сказала Маша. - Вы и есть виновник торжества.

 - Он власть... Он чует, где пирогами пахнет, - также усмехаясь, поглядывал на Кречева Успенский.

 - Будет вам тень на плетень наводить, - крикнула от порога Надежда Васильевна, она побежала за рюмками. - Угощение осталось от праздника. Андрей, скажи, какое веселье выпало нам на Вознесение.

 - Они знают. - Андрей Иванович поставил две поллитровки на стол, откупорил пробки, залитые белым сургучом. - Вознеслась моя кобыла... А мы гостей собирались пригласить... Все ж таки праздник.

 - А что слышно про кобылу? На кого думаете? - спросил Кречев.

 - Думает знаешь кто... - Андрей Иванович стал разливать водку в граненые рюмки. - Ты вот говоришь - обострение классовой борьбы. А знаешь, как у нас поступали с конокрадами в такие годы обострения?

 - Да вроде бы слыхал, - ответил Кречев.

 - Живьем жгли! - с силой произнес Андрей Иванович. - А то на морозе холодной водой обливали. В сосульку превращали. Мне конокрадов не жалко. Им поделом. Но видеть обозленный, озверевший народ - упаси господь! Ну, поехали!

 Все дружно подняли рюмки, чокнулись и выпили, крякая, точно с мороза, и закусывая.

 - Ты, Павел Митрофанович, хотя и недальний, но все ж таки приезжий из города. Да и молодой еще, чтоб хорошо судить о двадцатом годе, - сказал Андрей Иванович, скручивая цигарку.

 - Мне двадцать три года, - вскинул голову Кречев.

 - Это не возраст, - усмехнулся Федот Иванович.

 - Да вы что? Вон в гражданскую войну в восемнадцать лет полком командовали!

 - Командовать одно дело, а жить - другое. - Андрей Иванович, попыхивая цигаркой, начал свой рассказ: - Вот слушайте. Повадились у нас в девятнадцатом году коней угонять. Сначала угоняли с лугов, как у меня теперь кобылу... А потом до того обнаглели, что крали с выгона. У моего тестя двух чистокровных жеребят угнали - Карего и Гаврика. Объезженных жеребят!.. По четвертому году пошло. Да ведь откуда угнали? С ночного. Шуряк мой уехал вечером на кобыле с двумя жеребятами, впристяжку. А утром возвращается один. Где лошади? Проспал, так твою разэтак?! Нет, не спали. Ночью, говорит, переполох был: лошади заржали и метнулись к костру. Мы, говорит, думали - волк. Ну, пошли в обход. Согнали лошадей поближе к костру. Считаем... Нет Карего и Гаврика. Сели на лошадей - туда, сюда поскакали. Нет их, и след простыл. Ну, тесть волосы на себе рвал. Месяца два по всей округе ездил, все базары искрестил. Так и не нашел. Дальше - больше... С весны двадцатого года что, бывало, ни день, то оказия. Из Гордеева угнали, из Желудевки, из Прудков... У нас в Тиханове лошадей десять угнали! Жеребца у Малафеева, у Мишки Бандея рысачку... Была у него Лысая кобыла - картина. Да что там породистые? У Маркела мерина угнали. Шерстистый был, заморыш. И тем не побрезговали. Вот мужики и озверели: "Поймать мироедов!" А тут еще красноармейцы с войны возвращались, да подкинули жару: кто, говорят, поднял руку на трудового крестьянина, тот есть классовый враг. А с классовым врагом расправа известная - к ногтю! Мы теперь сами хозяева. Расправляться научились. Ну, ладно, стали ловить классовых врагов. Но как? В овраге день и ночь сидеть не станешь... Взяли на заметку мужиков, которые лошадьми торговали. Кономенов: Лысого, Салыгу, Страшного, Горелого... И потихоньку, назерком сопровождали их на базары да на ярмарки. И вот однажды в Агишеве на базаре у Лени Горелого опознали краденую лошадь. Народ собрался... Шум, гвалт. Милицию позвали. Стали протокол составлять: ты чей? Он испугался... И говорит - я чужой. С тех пор его и прозвали Чужим...

 Все засмеялись и выпили еще по рюмке водки.

 - Это кто? Синюхин, что ли? - спросил Кречев.

 - Он самый, - ответил Федот Иванович.

 - Дак его что, забрали тогда?

 - Нет. Милиция свое дело сделала, протокол составила... Лошадь отобрали, вручили законному владельцу. Леня Чужой прикинулся обманутым. Ну, ступай. Впредь будь разумным... Не попадайся на обман. Ладно. Продал он кое-как с перепугу остальных лошадей, поехал домой... А там в лесу его свои ждали. Цоп за уздцы лошадь. Останавливайся! Приехал! Он бежать. Его за шиворот - топорик показали: кто привел тебе краденую лошадь? Говори! Или душа из тебя вон. Чужой видит - дело плохо. Это тебе не милиция. Соврешь - хуже будет. Куда от них денешься? Свои! Он и признался - Мишка Савин привел. С кем? Фамилии не знаю, а по имени - с Игнатом. Ну, те к Савину. Явились ночью. Стучат. Хозяин дома? Хозяйка спрашивает из сеней: "Кто такие?" Ей тихонечко в дырку, через щеколду: свои, мол, от Игната. Лошадок привели. Она им так же шепотком: в Желудевку ступайте... Они у Никанора Портнягина. Третий двор с краю, от леса. Ребята прихватили с собой еще Мишку Бандея, Малафеева... Два ружья зарядили и впятером нагрянули в Желудевку к тому Портнягину. Сперва во двор заглянули - три лошади стоят. Потом постучали... Хозяина ложей оглоушили и связали. Савин убежал через задние ворота. А Игната живьем взяли. Сунули стволы в брюхо - не шевелись! не то кишки выпустим. Одна лошадь оказалась хозяйская, две - краденые. Откуда? Игнат молчит. А хозяин признался: я, говорит, ребята, с ними не якшался. Только на ночлег пустил. А лошадей они из Еремеевки пригнали. Послали в Еремеевку. К утру и хозяева явились. Признали своих лошадей. Игната тоже узнали. Касимовский шибай оказался... Ударили в набат - все села окрестные сбежались. Убить ирода! Живьем растерзать!

 Привязали его к телеграфному столбу возле почты. Рубаху спустили с него, сапоги сняли, одни портки оставили, чтоб срам прикрыть. Граждане, говорит Бандей, давай судить по совести. Давайте судью выберем. А еремеевский мужик, который лошадь свою признал, зашел от столбца да как ахнет того конокрада калдаей от цепа по голове. Тот и язык высунул. Вот ему и закон! Тут все как с цепи сорвались: кто хворост несет, кто солому, кто спички чиркает и прямо к волосам конокраду подносит. Живьем сжечь! И не успели толком оглянуться, как уж костер запалили под конокрадом. Только охватило его огнем, он очнулся и закричал. А толпу этот крик лишь подстегнул: жги его, ирода! Повыше подложи! Сунь ему под ширинку, пусть покорчится. Да что вы делаете, окаянные? Столб телеграфный сожжете! Тогда копай яму! Живьем его в землю! Закопали. И яма-то неглубокая. Так верите - часа полтора еще земля шевелилась...

 Андрей Иванович как-то сухо кашлянул и налил еще по рюмке. Выпивали и закусывали молча. Надежда Васильевна и Маша присели на деревянный диван, обтянутый черной клеенкой, и тоже молчали.

 - И никто не заступился? - спросил наконец Кречев.

 - Какое там заступиться! Я же говорю - все были как ошалелые. Игната зарыли - бросились к Портнягину. Тот: я не я и лошадь не моя. Нет, врешь! Не способствуй! Избили его до полусмерти. Бьют его, бьют - отольют водой из колодца и опять лупцевать. У лошади его гриву остригли, хвост отрезали по самую сурепицу. Жену его остригли и по селу сквозь строй прогнали. Заплевали! А потом гаркнули: Савина вешать! Где Савин? Вся толпа хлынула в Тиханово. Дома его не нашли. Все стекла повыбивали. Плетень растащили, воротища со столбов сняли, расщепали и сожгли посреди села. А Савин в Волчьем овраге спрятался, в Красных горах. Переждал до ночи, а ночью прокрался в Тиханово да Леню Чужого поджег. На беду ветер сильный был. Ну, прямо ураган разыгрался. А изба Чужого была щепой покрыта. Так, веришь или нет, эту горящую щепу за версту несло. Загорелось сразу в нескольких местах - на трех, на четырех улицах. Половина Тиханова к утру сгорела. Полсела очистило, по конную площадь...

 - Озлобление на бытовую тему, - усмехнулся Кречев.

 - Не знаю, на какую тему. Но озлобление до добра не доводит.

 - Ты прав, Андрей Иванович, - вступился Успенский, волнуясь. - Тут вся штука вот в чем: всякое озлобление портит народ. Расшатывает его нравственные устои... Одни вашу борьбу принимают чисто теоретически, по-конторски, так сказать; обсудили и пришили в дело. А другие возьмут как сигнал для сведения счетов. А там где насилие, там и зло. Вы сами не заметите, как изменитесь. И думаете, к лучшему?

 - Не знаю, как другие, а я лично не собираюсь меняться от того, что кто-то с кем-то хочет счеты сводить, - сказал Кречев. - Революция тоже есть насилие. Но разве революция порождает зло?

 - Революция - это другое, - отмахнулся Успенский. - Революция есть взрыв от действия насилия, то есть это контрдействие насилию. Я не против революции. Я ж говорю о том, что нельзя давать права одним, повторяю, сводить счеты с другими. Пора жить впритирку, приноравливаясь друг к другу. Терпеть друг друга... Хотя мы понимаем, что люди разные и думают по-разному. А жить обязаны вместе... Вместе, а не врозь! - закончил он возбужденно, на высокой ноте, метнул быстрый взгляд на Машу, потом потянулся к поставке и слегка подрагивающей рукой налил себе в стакан густой пенистой браги.

 Маша потемневшими от возбуждения глазами прикованно смотрела на Успенского.

 - Да, сказано: не живи как хочется, а как бог велит, - произнес назидательно Федот Иванович, пальцами в сторону разгоняя бороду.

 - Да при чем тут бог? - возразил Кречев. - И никто вас не заставляет жить поневоле. Просто я вам рассказывал об усилении борьбы.

 - И вся-то наша жизнь есть борьба! - продекламировал Якута и хохотнул. - А насчет разных людей, это ты правильно сказанул, Дмитрий Иванович. В тот раз, когда Тиханово горело, одни мужики воду качали, в огонь лезли, а другие возле казенки [государственная лавка, торгующая водкой] собрались и ждут - когда она загорится, чтобы водку растащить.

 - А Вася Соса рубаху с себя снял, намочил ее да голову повязал. Теперь мне, говорит, ништо. И в горящую казенку нырнул. Дак ему пупок поджарило, инда шкура треснула, - сказал Левка Головастый, и все засмеялись.

 - Вам, мужикам, лишь бы отравы этой нализаться. А там хоть сгори все синим пламенем, - подхватила свое Надежда Васильевна. - Вы за водкой и про власть забываете. Вам все едино.

 - Ты, Надюша, не в ту сторону поехала, - возразила ей Маша. - Говорят о том, что стихию надо держать в рамках. Беда, если она расхлестнется.

 - А водка не стихия? Это самая зловредная стихия. Хуже пожара. Через нее и воровство идет, - стояла на своем Надежда. - Возьми тех же конокрадов. Пьяницы они. Или вон Ганьшу. Через водку тоже пропадает. И воровкой стала от пьянства. Это у нас в Больших Богачах бедолага живет, - обернулась она к мужикам. - Ее тоже в двадцатом году, как того конокрада, понужали. Только ее не жгли, а морозили. Коров чужих доила, кур воровала, поросят, гусей... Что под руку попадет. Поймали ее на дворе у Аринцевых, раздели до исподней рубашки, привязали. А дело было постом, в аккурат на Вербной. Морозы еще держались крепкие. Народ сбежался... Что с ней делать? Хватились, а она пьяная. Протрезвить ее! Тащи воду из колодца! И начали ее поливать, прямо с головы, как утку. Но, правда, насильничания не было. Тут и милиционер стоял, в толпе, с наганом. Она отряхнется от воды и милиционеру: "Родимый, застрели меня! Стреляй прямо в рот. О!" Разинет рот да к нему повернется. А он ей: "Пошла ты. Буду я с тобой связываться..." И муж ее, Семен, тут же ходит. Хоть вы, говорит, проучите ее. Ну, прямо сладу с ней никакого нет. Если она с утра ничего не сопрет, то ходит, как бурая Яга - лается на всех, горшками гремит, все кидает, бросает. Но ежели утащит чего да еще выпьет - прямо на пальцах носится...

 - Мать, у тебя, поди, и самовар-то остыл, - прервал ее Андрей Иванович.

 - Ой, я и забыла совсем! Заговорилась с вами.

 Надежда Васильевна вихрем умчалась в летнюю избу и через минуту несла оттуда, окорячась, огромный, ярко начищенный самовар. Маша принесла две большие тарелки с нарезанным пшенником и желтыми драченами, покрытыми запеченной сливочной пенкой шоколадного цвета.

 - Фу-ты ну-ты, лапти гнуты! - сказал Федот Иванович. - Вы что, на свадьбу, что ли, наготовили?

 - Ешьте, ешьте, не пропадать же добру, - приговаривала Надежда Васильевна, расставляя чашки с блюдцами. - Это вы конокрадов благодарите, не то за праздник все бы гости поели.

 Якуша Ротастенький выпил целый ковш браги и, благодатно уставившись на драчены, только головой покачал:

 - Да, Андрей Иванович... Ешь-пьешь ты сладко и спишь, как барин, на перине да на пуховиках... Кровать у тебя вон длинная да просторная... У меня ж, расшиби ее в доску! И кровать-то вся в два аршина. Днем гнешься от работы, а ночью от нужды. Дак я рядом с кроватью табуретку ставлю, на нее и кладу ноги. Иначе не распрямишься...

 - А чего ты в артель не вступаешь? - спросил его Кречев. - Вот хоть к Федоту Ивановичу или к Успенскому?

 - Успенский каменщиков набрал да штукатуров... Я ремеслу не обучен. А Федот Иванович жену родную в свою артель не пустит...

 - А ты просился к нему? У Федота Ивановича дела много - летом кирпич бить, зимой - шерсть, - сказал Андрей Иванович.

 - Как-то боязно... А вдруг шерстобитку поломаешь? Она, чай, денег стоит... - усмехнулся Якуша.

 - Не то, Яков Васильевич, мы спим помалу и не на кровати, а на кожушке... Где усталость свалит, - усмехаясь, в тон ему ответил Федот Иванович, - а это нашему Кузе не по пузе. Тебе нужна такая артель, где бы работали за столом, и то языком.

 - А кто за меня в поле работает? Ты, что ли?!

 - А что ты берешь в поле-то?

 - У меня всего четыре едока! - все больше раскалялся Якуша.

 - У Ивана Климакова вон тоже четыре едока... А намолачивает вдвое больше твоего.

 - У него навоза много.

 - А ты свой навоз в прошлом году куда дел?..

 - Да будет вам расходиться, мужики! - сказал Андрей Иванович. - Чего нам в чужие сусеки заглядывать? И делить нечего. Все уже поделено в восемнадцатом году, - он налил в рюмки водки. - Вот и давайте выпьем за это, значит. За Советскую власть! Поехали!

 Гулко грохнула наружная дверь, и на пороге горницы вырос Федька Маклак.

 - Эй, голубь! Давай к столу! - позвал его Кречев. - У нас тут еще осталось немного. Причастись!

 - Я ему причащусь ковшом по лбу, - сердито сказал Андрей Иванович. - Он и без вина натворил делов.

 - Чего я натворил? - хмуро спросил Маклак, но благоразумно ушел в летнюю избу.

 - А где у тебя ребятня младшая? - спросил Кречев.

 - В кладовой спят, - ответил Андрей Иванович. - Решетки открыты... Благодать.

 - Что ж они натворили?

 - Те чего натворят? Вон хлюст... Вдвоем с его атаманом, - он кивнул на Якушу, - сняли с забора мокрые портки Степана Гредного и затолкали их в печную трубу.

 - Не может быть! - Кречев так и покатился, отваливаясь от стола, за ним и другие засмеялись.

 - Они все могут, - словно ободренный смехом председателя, Якуша воспрянул, отвернулся всем корпусом от Федота Ивановича - послушай, мол, блоха, - и пошел работать на публику: - Вы Степана знаете? У него окромя портков да свиты никакой одежды нет. Когда ему баба портки стирает и вывешивает их ночью на забор, он ложится спать прямо в свите. Ладно. Переспал он в свите... Утром ему Настя и говорит: "Степан, порток твоих нет!" - "Куда они делись?" - "Не знаю. Только на плетне их нет". Ну кому они нужны? Ты вспомни, говорит, куда их повесила, а я посплю еще малость. Ладно. Затопила Настя печь... Что такое? Дым в трубу не идет, а в избе по полу стелется. Ну, не продохнуть. Степан ползком через порог да на улицу. А тут уж человек пять ждут его не дождутся. Ты чего, спрашивают, ай костер посреди избы разложил? Сжечь село захотел? Что вы, говорит, православные? Милосердствуйте. Настя печь затопила, а дым в избу валит. Видать, кирпичом трубу завалило. Или ворона попала... А может, галки гнездо свили? Вы давно не топили печь-то? Стоят мужики, гадают. Подошел Иван Климаков и спрашивает: ты чего, Степей, в свите? Ай заболел? Взял его за пол да как размахнет свиту. Ба-атюшки мои! Он голый, как Иисус во Ердани. Хохочут. Затвори, говорят, ворота... не то последняя скотина Степанова на волю убежит. У него ведь ни курицы, ни кошки - одни вши да блошки. А Настя на мужиков: окаянные, над чем смеетесь. Поди, кто из вас припрятал Степановы портки. Нет, говорят, они проса ломать поехали на Чакушкиной кошке. Ну, регочут, известное дело. Кто-то принес пудовую гирю на веревке. Полезли на крышу. Кинули ее в трубу - она бух как кулаком по пузе. Еще кинут - бух опять. И ни с места. Что такое? Одни кричат - гнездо галчиное. Другие - помело Настино застряло. Наложи крест! Крест наложи на трубу. А может, домовой разлегся? Спроси, Степан, к худу или к добру? Наконец багор принесли. Вытащили с трудом. Портки Степановы оказались... Ну была потеха...

 - А как же узнали, чья проделка? - спросил Кречев.

 - Девки рассказали. К Андрею Ивановичу приходил Степан - давай штаны! Мои изорвали.

 - Дал? - Кречев с удивлением поглядел на Андрея Ивановича.

 - А куда ж деваться, - ответил тот. - Моя вина.

 - Ну, дела, - покачал головой Кречев.

 А Якуша распахнул свой серенький мятый пиджачок, подмигнул хозяйке:

 - Эх, Васильевна! За твое угощение и мы тебя потешим. Где мои восьмнадцать лет? Андрей, песню!

 - Какую? - спросил Андрей Иванович, подтягиваясь и расправляя плечи.

 - Для начала нашу любимую... А там поглядим.

 И легко, звонко запел, закинув голову, глядя в потолок с какой-то умиленной грустью, широко и вольно растягивая слова:

 

 Укажи-и-и мне-е-е та-а-акую оби-и-итель,

 Я тако-оо-ого угла-а-а не вида-а-ал.

 

 Все сразу нахмурились, опершись локтями на стол, и, прикрыв глаза ладонями, ждали, как, жалуясь, истаивая, замирал высокий Якушин голос; и вдруг согласно и мощно, как по команде, подхватили, ахнули:

 

 Где бы сеятель твой и хранитель,

 Где бы русский мужик не стонал?

 

 - Ну, затянули, как слепые, - сказала Надежда, проходя мимо Успенского. - Теперь до полночи простонут да прожалуются.

 Успенский незаметно вышел. В летней избе возле кухонного стола стояла Маша, мыла тарелки. Он подошел и тихонько взял ее за локоть. Она обернулась к нему, улыбаясь.

 - Мне с тобой поговорить давно бы надо, - сказал он.

 - Ступай на волю. Я сейчас выйду, - сказала Маша.

 

 

 Она повязала белую в горошину косынку и, отстукивая каблучками по деревянным ступеням, сбежала с крыльца. Он стоял возле приоконной березки, оглаживая теплую шелковистую бересту, стоял неподвижно, смотрел на белую косынку, на то, как она легким поскоком, покачивая плечами, летела к нему, и вдруг почувствовал, как ему захотелось плакать.

 И в голове зашумело, замолотило в висках. "А брага-то хмельная", - подумал мельком.

 Маша подошла к нему, чуть потупясь, словно разглядывая перламутровые пуговицы на его застегнутом вороте, положила руку ему на плечо.

 - Ну?.. Что?.. - тихо спросила она.

 Он тронул губами ее волосы и с удивлением почувствовал, что они влажные и прохладные.

 - Не надо, - сказала она. - Могут ненароком посмотреть в окно.

 - А ты боишься?

 - Не надо здесь. Пойдем отсюда.

 - Куда?

 - Куда-нибудь. Пойдем хоть на одоньи.

 - Пойдем! - он взял ее под руку.

 - Здесь не надо, - она убрала руку.

 - Ну хоть за руку-то можно тебя взять? - раздраженно спросил Успенский.

 - Не обижайся, Митя. Я живу у родственников, надо считаться с этим.

 - Да я им что, ворота дегтем мажу?

 - И так разговоры идут. Мне на эти разговоры плевать. А Надежда злится; как-никак, мол, Андрей Иванович - человек уважаемый. Чего ж вы по селу бродите? Чай, не молодые, не семнадцатилетние. Надо вам посекретничать - вон, закрывайтесь в горнице и сидите сколько угодно.

 - Лучше на двор нас загнать, в хлев, - засмеялся Успенский. - Уж там никто нас не увидит.

 Он вдруг приостановился:

 - Постой, а что ж она привечает Кречева да Возвышаева?

 - Ну, с Возвышаевым мы по селу не бродим.

 - Ага! Значит, вас это в горнице вполне устраивает.

 Маша звонко рассмеялась:

 - Ты, кажется, ревнуешь? Ой, какой ты глупый!.. Какой глупый, - она взяла его за руку. - Пошли!

 Они свернули в заулок, долго шли вдоль высокого плетня.

 Успенский опять приостановился:

 - Нет, постой, постой! Ты все-таки скажи, какого черта они делают у вас?

 - Ну ты ж видел сегодня.

 - Кречева, что ли? Сегодня ладно... Они с пленума всей оравой пришли...

 - А он один не ходит, - Маша прыснула. - Он стесняется... И для храбрости водит с собой Левку Головастого.

 Смех ее звучал дразняще-загадочно, - то ли она потешается над ним, хочет раззадорить, то ли и в самом деле радуется, что все к ней льнут, обхаживают ее.

 И против своей воли он продолжал говорить зло о Возвышаеве:

 - Да он же деревянный... Он истукан с глазами! Как ты можешь с ним общаться?

 - Истукан не будет тратиться на близких. Ты посмотри, как он живет. Был у него?

 - Ты и в доме у него бывала? - отшатнулся Успенский.

 - Успокойся. Я к нему не ходила. Секретарь нам рассказывал. Да вон бабка Банчиха, у которой он квартирует. Она все знает: и что он пьет, и что ест... А я, Митя, не могу прогнать человека из дома только за то, что обо мне могут нехорошо подумать. И потом, у них свои отношения с Андреем Ивановичем.

 Он прильнул к ней, стал торопливо целовать ее плечи, шею, быстро приговаривая:

 - Прости меня, Маша! Милая, добрая... Ты всех готова принять под одну крышу... Ты святая... Прости меня!

 - Что с тобой, Митя? Ты сегодня какой-то сам не свой.

 - Прости! Я и в самом деле становлюсь как сварливая баба.

 - Пошли отсюда! Ты хотел, по-моему, мне что-то сказать?

 Они вышли на выгон к большому пруду, обсаженному тополями.

 В низине возле пруда паслись две лошади. Они подняли головы и, поводя ушами, долго смотрели на Успенского и Машу, словно хотели их; спросить о чем-то и не решались. Закрякали невидимые утки и, шлепаясь в воду, поплыли от берега. Сквозь тополя дальнего берега просвечивала большая красная луна, и черная рябь ветвей ложилась на гладкую, тускло блестевшую, как луженый таз, воду.

 Обочь от села на взгорье за выгоном кучно теснились островерхие сараи одоньев, словно сдвинутые шатрища уснувшего табора.

 Они остановились на плотине, в том самом месте, где стояла когда-то красильня и жил синельщик - творец этого пруда, перегородивший речку Ольховку. Теперь там виднелся рваный остов каменного фундамента да под обрывом, по ложу бывшей речки струился чахлый, заросший болотной ряской ручеек.

 - Ну? Что? - спросила она опять тихо и призывно, глядя ему в глаза, и, казалось, ждала не ответа, не слов, а чего-то более нужного и важного.

 Он обнял ее за плечи, притянул к себе и целовал долго, слушая грудью, как бьется ее сердце, видел, как пугливо, уклончиво, куда-то в сторону смотрят ее темные глаза. И ему теперь не хотелось говорить то, зачем он пришел сегодня. Ну что он мог ей сказать? Из артели еще не ушел, учителем поступит ли, и куда? На Возвышаева пожаловаться, что с работы гонит? Теперь только этого и не хватало.

 - Знаешь, что я придумал, Маша? Пойдем к Сашке Скобликову. Давно у них не собирались. Они здорово обрадуются тебе. Старика повидаем... Побеседуем, попляшем, споем...

 - Как хочешь. Пошли!

 Они спустились вниз, прошли в обнимку пересохшим руслом бывшей Ольховки, вышли на обрывистый берег Пасмурки и в тени беспорядочно разбросанных ветел тихо брели до самых Выселок, где на отшибе возле Пасмурки стоял новый дом Скобликовых.

 

 

 

 6

 

 Иван Жадов с лесником Зареченского лесничества ночью добрались верхом до реки Прокоши напротив Пантюхинских рыбацких станов. Здесь они спешились, вытащили из прибрежных камышей речного затона припрятанный ботничок и спустили его на воду.

 - Дальше пойду пешком, - сказал Жадов леснику. - А ты поезжай на Сенькин кордон. Приготовьтесь... Приеду послезавтра, к вечеру.

 Ловко работая двухлопастным веслом, он переплыл реку, вытащил из воды ботник и спрятал его в густых ивняковых зарослях. Потом поднялся на прибрежный песчаный увал, заросший высоким, в колено, тяжелым зубчатым листом матошника, огляделся. Ночь стояла тихая, лунная, со светлыми небесами и темной, окутанной вечерним туманом землей.

 В низинах в двух шагах ничего не видать. Зато по реке, на открытом лунному переблеску изгибистом плесе, видно было далеко. У самой излучины, под обрывистым берегом притулились черные развалистые рыбацкие лодки, а выше над ними маячила избушка с двускатным верхом.

 Людей не видно и не слышно. Тишина. Только где-то недалеко от избушки редко и глухо брякал жестяной бубенец, какие обычно привязывают на шею лошадям да коровам, когда пасут их в кустарниках.

 Жадов постоял, послушал и двинулся к рыбацким станам вдоль берега. Возле избушки паслись стреноженные кони. Жадов осторожно прошел между двумя рядами деревянных вешал, на которых висели сети, и заглянул в растворенное окошко. На свежем пахучем сене прямо на полу, освещенном сквозь окно полной луной, спали два рыбака в сапогах, накрытые с головы брезентовым плащом.

 В избе тонко и нудно звенели невидимые комары. Жадов с минуту потоптался у раскрытого окна, потом решительно пошел к пасущимся лошадям. Сняв с одной лошади путо, он связал его кольцом, оставив один конец свободным, потом снял с себя брючный ремень, привязал к кольцу с другой стороны - получилось нечто вроде простенькой оброти.

 Эту сварганенную за минуту обротку надел на морду лошади, вскочил на нее и поехал.

 По лугам добрался до села Малые Бочаги, обогнул их по опушке Мучинского леса, потом, не заезжая в Пантюхино, проехал вдоль Святого болота и по Красулину оврагу подъехал к самым тихановским садам. Здесь он спрыгнул с лошади, снял с нее веревочную обротку, размотал опять путо и повесил на шею лошади. Потом, хлыстнув по крупу, направил лошадь в ту сторону, откуда приехал. Лошадь резво побежала в овраг, фыркая и оглядываясь по сторонам, и скоро пропала в темноте. А Жадов конопляниками дошел до своей усадьбы, перемахнул через плетень, пригибаясь под ветвями яблонь, прошел к боковому окну и трижды осторожно постучал в наличник. Через минуту отворилась задняя дверь, и хриплый спросонья голос брата Николая спросил:

 - Ты, что ли, Иван?

 - Ну кто же? Чего гавкаешь, - приглушенно сказал Иван, входя в сени.

 - Ты чего так нежданно? - спросил Николай в доме. - Засыпались, что ли?

 - Все в порядке, - ответил Иван. - Дельце одно обтяпать надо.

 Николай хотел было зажечь лампу, но Иван остановил его:

 - Не надо света. Что я тут - не должна знать ни одна тихановская собака. В тайнике постель есть?

 - А как же. Перина на топчане. В коробье подушки с одеялом.

 - Я туда спущусь. Просплю до завтрашней ночи. А потом исчезну.

 - Как знаешь.

 - Ничего не слыхать про Бородина? Милиция не шевелится? Насчет меня никаких толков нет?

 - Вроде бы тихо. Андрей Иванович все Вознесение мотался где-то по лугам. Да с носом вернулся.

 - Он был у Васи Белоногого.

 - Кто тебе об этом сказал? - тревожно спросил Николай.

 - Свои люди. - Иван прошелся по комнате, заскрипели половицы под его тяжкими шагами, остановился у окна, глядя на улицу, зло сказал: - Эта сука... новоявленный комиссар советский что-то замышляет против меня. Ну, да не на того напал. Я его сам потешу... Утру по сопатке.

 - Ты на кого это? На Васю Белоногого?

 - Он захотел посчитаться со мной.

 - Во падла!

 - Погоди, я его встречу на узенькой дорожке. А пока мы похохотаем над ним. Он на прошлой неделе наезжал в Большие Бочаги. Будто бы плуга возил. Останавливался у своих родственников. У Деминых. Он у них однова амбар обчистил. Они это знают. Вот я и послал в Большие Бочаги Лысого, посмотреть все на месте. Оттиски снять с их амбарного ключа.

 - А разве Лысый вхож к Деминым?

 - Дура! У Лысого рука в Бочагах. Ну? Те и сняли оттиски на мыле, а Лысый вчера привез. Я уж подобрал, подточил ключ. Вон он! - Иван вынул из кармана что-то темное и сунул в руки Николаю. - В точности.

 - Эк, дьявол! Вот так ключ! Им укокать можно, - удивился Николай, перебрасывая с руки на руку большой увесистый ключ.

 - Завтра ночью я обчищу у них амбар. Сделаю аккуратненько, - сказал Иван. - А Демины подумают на Васю Белоногого. И пойдет потеха.

 - Почему это они подумают на Васю?

 - Ну, во-первых, потому что он намедни ночевал у них, значит, ключ видел, мог подделать. Во-вторых, Лысый был в Агишеве на медпункте и тяпнул Юзину расшитую бисером тюбетейку Васиной жены. Вот она! - Он вынул из другого кармана сложенную вчетверо упругую тюбетейку и сунул в руки Николаю. - Эту тюбетейку я подкину в амбар к Деминым. Понял?

 - Ловко! - Николай заливисто гоготнул, как жеребчик. - Постой! А Вася не видал случаем в Агишеве Лысого?

 - Нет. А Юзя Лысого не знает.

 - Здорово! Ты голову на плечах таскаешь, а не тыкву. Но, голова, на чем повезешь калым?

 - На лошади.

 - На моей, что ли?

 - О, сундук! Найду, не твоя забота. Я все сказал... Пока. Остальное потом узнаешь. Я пошел спать. И до завтрашнего вечера меня нет. Понял? Где фонарь?

 Николай на ощупь нашел в темноте висевший на стенке фонарь "летучая мышь" и подал его Ивану. Тот открыл подпольную дверь, спустился вниз и засветил там фонарь. Николай, свесив голову в проем, смотрел, как брат открыл потайную дверь за толстым угловым столбом и скрылся в тайнике.

 Тайник, аккуратно обложенный кирпичом, как добрая кладовая, уходил под хлев, оттуда имел запасной выход в конце сада в терновых зарослях.

 На другой день вечером, как только стемнело, Иван Жадов, сунув за пазуху литровку водки, бушлат нараспашку, пошел задами к Иллариону Сипунову, по прозвищу Сообразило, жившему через три двора. На стук в сени вышла Евдокия, за свою высоту и погибистость прозванная Верстой.

 - Кто там? - глухо донесся ее голос.

 - Это я, Дуня... Открой на час.

 - Иван, что ли?

 - Ну?

 Она с минуту помедлила, как бы соображая - открывать или нет? Недовольно проворчала:

 - Чего тебя нелегкая по ночам носит? Ларя спит.

 - Я ему должок верну. На Пасху в карты проиграл...

 Евдокия, шумно сопя, наконец открыла запирку.

 - Вы уж вместе с курами на насест укладываетесь, - сказал Жадов, проходя в избу.

 Ларион сидел на печи, свесив босые ноги. На нем была домотканая исподняя рубаха с расстегнутым воротом и темные штаны.

 - Сообразило, слезай с печки! Давай к столу - есть разговор. - Жадов прошел в передний угол, освещенный лампадой, поставил литровку на стол и сел под образа.

 Увидев водку, хозяин проворно натянул подшитые валенки и, не мешкая, спрыгнул с печки.

 - Ваня, да у нас и закусить-то нечем, окромя хлеба да лука, ничего нет, - сказала Евдокия.

 - И не надо. Обойдемся. Дай стаканы!

 Евдокия подала два граненых стакана, сама пить отказалась. Жадов налил Лариону полный стакан, себе половину:

 - Пей, Сообразило!

 Тот широко перекрестился, размахнул черные вислые усища и, алчно глядя на стакан, сдавленно произнес:

 - Христос с тобой, Ваня!

 Пил жадно, запрокинув голову, как пьют воду в жаркий полдень на молотьбе, ходенем ходил острый кадык, дергалась кожа в провале под кобылкой, где висел на засаленной бечевке медный крестик; глубоко в утробе Лариона булькала водка.

 - О-ох! - Он поставил стакан, отщипнул корочку хлеба от каравая, поданного хозяйкой, нюхал ее, а сам косил глаза на литровку, зажатую в руке у Жадова.

 Тот перехватил его взгляд, налил еще стакан:

 - Пей, Сообразило!

 - Дак что ж, все я один... А ты? - робко спросил хозяин.

 - И я выпью.

 Жадов чокнулся стаканом... Выпили.

 - Спаси тебя Христос, Ваня! - сказал Ларион.

 - Нет, Сообразило. За христа-ради водку не дают. Собирайся!

 - Куда это на ночь глядя? - всполошилась от печки хозяйка.

 - А ты сиди! Не твое дело, - цыкнул на нее Жадов.

 - Вота! Ты ж пришел карточный долг отдать... - не унималась та.

 - Все отдам. Заплачу как следует. Собирайся.

 - Куда? - спросил Ларион, все еще поглядывая на водку.

 - За кудыкины горы... Водку допивать, - сказал Жадов, заткнул бутылку, сунул ее опять за пазуху и встал. - Пегий мерин у тебя дома?

 - Вчерась только из лугов пригнал, - ответил Ларион уже с суетливой готовностью броситься исполнить любое задание: ну как же?! В поездке выпить придется...

 - Запрягай! Поедем, куда скажу. Не бойся. Хорошо заплачу. А ты, верста коломенская! - он повернулся к Евдокии. - Заруби себе на носу! Если кому скажешь, что я у вас был нынче ночью и что хозяин повез меня, - сожгу. Ты меня знаешь? - спросил грозно.

 - Как не знать... - залепетала хозяйка. - Кому я скажу!.. Я, чай, зла себе не желаю.

 - Ну, вот. Поехали!

 Ларион быстро снял валенки, натянул сапоги, прихватил зипун, и они вышли.

 

 

 Когда выехали на улицу, Иван накинул свитку на бушлат и поднял высокий стеганый воротник. На селе было тихо, пустынно. В окнах кое-где светились тусклые огоньки - люди большей частью уже спали. И только в конце Нахаловки, куда они ехали, на Красной горке, заливалась гармошка и звенели девичьи голоса.

 - Сверни в заулок! Объедем мимо кирпичного завода, - приказал Жадов Лариону.

 Тот шевельнул вожжами, и пегий мерин свернул в Маркелов заулок, ехали вдоль длинного плетня, потом спустились с горы, пробухали по новому бревенчатому мосту и взяли с дороги левее, вдоль обрывистого берега Пасмурки, мимо кирпичного завода, поднялись на высокое Брюхатово поле, где проходила столбовая дорога на Большие Бочаги. Крупный мерин тихо трюхал рысцой, опустив голову и помахивая хвостом, пустая телега шумно громыхала на жесткой полевой дороге, а где-то в задке высоко и надсадно зудела железка.

 - Что у тебя за музыка в задке? - сдавленно спросил Жадов.

 - Коса звенит, а что? - сказал Ларион.

 - Это еще зачем?

 - Коса-то? Как зачем? На обратном пути травы накошу, Сообразило...

 - Тьфу, мать твою!.. - Иван скверно выругался, пошарил в задке, нашел косу, обмотанную вместе с замком и разводным ключом портянкой, и выбросил ее из телеги.

 - Тпрру! - Ларион натянул вожжи.

 Мерин остановился. Ларион молча спрыгнул с телеги, поднял косу и, засовывая ее под свое сиденье, под мешки, ворчал:

 - Ишь ты... Сообразило. Горазд! Чужим-то добром разбрасываться.

 - Об нее порежешься, дура! Вернемся с дела - я тебе три косы дам.

 - Заткни их себе в ж... свои косы-то. На моей косе два лебедя. Ей цены нет, - Ларион оправил мешковину над косой и влез на телегу.

 - А ну-ка, дай вожжи! - Иван вырвал у Лариона вожжи, встал на колено и огрел мерина вдоль спины кнутом.

 Тот подпрыгнул, вскинул голову и, проскакав немного наметом, перешел на крупную, машистую рысь.

 - Куда ты гонишь? Чай, лошадь не казенная, - проворчал Ларион.

 - Молчи! - цыкнул Иван. - Не то суну дулю под дых, и запоешь у меня другим голосом.

 Когда перевалили крутобокий Волчий овраг и выехали на просторное попово поле, потянуло свежим ветерком, из-за горбины заречного Бреховского бугра поползли темные навалистые облака, похожие на растрепанные копны сена. Вскоре они закидали, заслонили луну, и на земле стало таинственнее и глуше, словно телега въехала в Сырое ущелье. К Большим Бочагам подъехали в кромешной мгле.

 Жадов остановил лошадь у крайней избы, кинул Лариону вожжи и, спрыгнув с телеги, подошел к окну и трижды стукнул тихонько в наличник. Из сеней моментально вынырнул малый в фуфайке и в кепке и со словами "Все готово!" прыгнул на телегу вместе с Жадовым, взял у Лариона вожжи и стал править.

 Ехали безо всякой дороги, по задам, проваливались в какие-то ямы, поднимались на буераки, телегу кренило во все стороны, она то гулко грохала, то жалобно скрипела, разрывая душу Лариону.

 - Скоро, что ль? - не вытерпел он. - Того и гляди, ось поломаем.

 - Цыц! - прохрипел Иван, поймал его за шею и больно сдавил позвонки. - Башку оторву...

 Наконец остановились возле высокого, на сваях, амбара. Жадов и бочаговский парень спрыгнули с телеги.

 - Чего сидишь? - засипел Жадов на Лариона. - Слезай! Держи лошадь!

 Ларион спрыгнул, взял мерина за повод.

 - Где ключ? - спросил малый.

 - Вот, - Жадов сунул ему ключ.

 Тот подошел к двери, а Жадов рылся в телеге, шуршал соломой.

 - Где у тебя мешки-то? - спросил шепотом у Лариона.

 - Да где? Подо мной были...

 Жадов нащупал наконец мешки, потянул их с телеги, из них вывалилась коса и загремела, ударившись о ступицу колеса. Парень как ужаленный отскочил от двери, а Жадов заскрежетал зубами, зашипел:

 - Дура мокрошлепая... Башку тебе этой косой отрезать...

 - Да кинь ее в лопухи, - сказал тихо парень.

 - Чего? Чтоб по ней нас накрыли... - просипел Жадов. - Сообразило! Засунь ее себе в штаны. Если я еще наткнусь на нее, руки отсеку, - и парню: - Ключ подходит?

 - Отпер уже.

 - Где фонарь?

 - У меня, - просипел парень.

 Они скрылись в амбаре, притворив за собой дверь, и через минуту сквозь кошачий лаз в нижнем углу амбарной двери слабо замерцал желтый свет. Ларион положил косу опять в задок, под солому и, одинокий в этой ночной тишине, вдруг почувствовал страх. Ну что, если застанут их? Куда бежать? В какую сторону? Не видать ни черта... Дороги нет; погонишь - на первой же ямине из телеги выбросит. Кольями убьют. И лошадь с телегой отберут...

 И хмель-то весь как рукой сняло. Он держал мерина за оброть и чувствовал, как бьет его ознобом, словно в лихорадке. Ажно зубы стучат и живот подводит...

 Наконец погас в амбарной щели свет, скрипнула дверь, и на пороге вырос Жадов с двумя пухлыми мешками. Кинув их в телегу, крикнул приглушенно:

 - Накрой соломой!

 А сам опять в амбар. Появились вместе с тем парнем, неся еще три мешка.

 - Дверь отворить? - спросил парень.

 - Запри... Чем позже хватятся, тем лучше. Садись, Сообразило! - сказал Жадов, укладывая в телегу и эти мешки, и, обернувшись, парню: - А ты выведи лошадь на дорогу.

 Парень взял мерина под уздцы, Жадов с Ларионом взлезли на телегу и поехали.

 - Куда править? - спросил Ларион, когда выехали в конец Больших Бочагов.

 - Давай в Прудки!

 - Но, Манькой, ходи помаленьку!

 - Нет, не помаленьку, а езжай как следует, - приказал Жадов. - Не то опять возьму вожжи...

 Не доезжая до Прудков, Жадов поймал левую вожжу и рывком потянул ее на себя, сворачивая мерина с ухабистой дороги.

 - Чего такое? - спросил Ларион.

 - Давай в объезд... Низом.

 - Куда ж править?

 - На Богоявленский перевоз.

 Но до перевоза они не доехали. В Липовой роще, там, где кончается озеро Лука и начинается длинный пологий спуск к реке, их остановил негромкий протяжный свист, похожий на ленивый загадочный посвист ястреба. Жадов перехватил у Лариона вожжи и резко осадил лошадь. Из кустов вылез широкоплечий человек и, подойдя к телеге, заговорил голосом Лысого, соседа Лариона:

 - Здорово, Сообразило! - потом засмеялся и ткнул его шутливо в бок.

 Ларион от удивления язык проглотил.

 - Ну, что? - спросил Жадов.

 - Все в порядке, - сказал Лысый.

 - Берите мешки! - приказал Жадов и спрыгнул с телеги.

 Парень и Лысый взяли по мешку, а Жадов сразу два и, обернувшись к Лариону, сказал:

 - А ты чего сидишь? Бери пятый мешок. Айда за нами.

 Ларион тоже закинул на загорбину мягкий, но нетяжелый мешок, от которого резко несло нафталином, и несколько минут вместе со всеми продирался сперва липовым лесом, а потом ивняковыми зарослями. Наконец вышли на песчаную речную мель. Здесь приткнулась у косы здоровенная черная лодка. Они сложили мешки в лодку, и Лысый с Жадовым, кряхтя, врастопырку, отпятив зады, стали сталкивать ее в воду. Потом одновременно прыгнули в нее и разобрали весла.

 - Сообразило, поезжай на перевоз! - наказал из лодки Жадов. - А ты, Пашка, держись на телеге. Не то он вздумает еще по глупости удрать... Смотри у меня, Сообразило, не сболтни чего лишнего Ивану Веселому. Скажешь, мол, в Агишево едешь, поросят купить. Сегодня там базар.

 - Ладно, скажу, - отозвался Ларион.

 - За перевозом, на Овечьей плеши, возле дуба, свернешь направо. А дальше тебе Пашка дорогу укажет. Мы вас будем ждать на Куликовой косе. Поезжайте!

 Жадов сел, зашлепали по воде весла, и широкая неуклюжая посудина стала медленно разворачиваться носом к тому берегу.

 

 

 Сенькин кордон был самым дальним пристанищем Зареченского лесничества: здесь, на границе Ермиловского леса, на месте давних порубок выкорчевали десятин пять сухого лога уремы, засеяли их клевером да тимофеевкой, а на красном взъеме, в сосновом бору, срубили просторную избу с широким подворьем и сараем с поветью. Здесь когда-то были отгоны для породистых симментальских коров ермиловского лесничего, жили скотницы да лесной сторож и объездчик Сенька Кнут. Отсюда Саровский тракт круто брал влево, к невидимому берегу далекой Оки, шел южными отрогами нетронутых Муромских лесов, у которых, говорили, нет ни конца ни края. Дорога эта была на редкость глухой и скверной, доступной в иные слякотные дни разве что одним пешим богомольцам. С закрытием далекого Саровского монастыря забросили и эту дорогу; опустел со временем и обезлюдел Сенькин кордон, исчезли симментальские коровы, позарастали кустарником клеверища. Остался на кордоне один Сенька Кнут, теперь уж не объездчик при лесничем, а государственный служащий - лесник Зареченского лесничества.

 Иван Жадов, года два тому назад устроившийся лесником, сразу приглядел для себя это местечко. Он снял для отвода глаз квартиру в Ермилове, но все операции свои проводил через Сенькин кордон, там и "малина" его собиралась. Сенька Кнут, нелюдимый старый бобыль, был надежным сотоварищем: он мог отлучаться на целые недели - отгонять краденых лошадей в Муром или в Мордовию, отвозить барахло на толкучку в Нижний или в Растяпин - никто не хватится и не спросит: где Кнут? И в дележке был покладист, доли своей не брал: "На что мне деньги? Солить, что ли? Да и грех от них". Зато уж выпить любил: "Как выпию, наемся от пуза... Ляжу спать - ну, прямо дух замыкает".

 Старший лесник Кочкин, тот самый, что отвозил Жадова до Пантюхинских рыбацких станов, привез утром из Ермилова на Сенькин кордон живого барана, передал Кнуту, чтобы тот к вечеру освежевал его да съездил бы в Елатьму, привез барышень. Сам Кочкин в делах Жадова никогда не участвовал, хотя косвенно помогал ему и брал всякие подарки. Сенька Кнут исполнил все в точности: запряг с утра в черный рессорный тарантас добрую рыжую кобылу, пригнанную Жадовым откуда-то совсем недавно, и одним духом отмахал тридцать верст туда и обратно по лесной ухабистой дороге, на счастье просохшей от жаркой сухой погоды. Барышни были ему знакомые, не впервой возил их: одна маленькая, широкобровая, с тугими черными косами, носившая, как цыганка, цветастые шали да пестрые платки, хвасталась - будто она племянница самой Марии Ивановны Поповой, бывшей елатомской миллионерши; другая полная, белая по имени Алена, с низким хрипловатым голосом и хмурым, словно спросонья лицом, постоянно одергивала меньшую: "Верка, не ври!" - "Что ты понимаешь в историческом прошлом! Сипит, как труба самоварная..." - огрызалась та. "А ты погремушка! Или нет - колотушка ночная..." - "Я женскую прогимназию окончила. И работаю в гимназии!" - "Ага! Библиотечным счетоводом". - "А ты трактирная подавала!" Так они обычно переругивались всю дорогу, но не злились друг на друга, а посмеивались, вроде бы комплиментами обменивались. А то возьмут Семена в оборот - у него было подозрительно голое морщинистое лицо.

 - Кнут, а ты когда-нибудь влюблялся?

 - Чаво?

 - Почему не женишься?

 - Устарел я, девки.

 - Кнут, а это правда, будто у мужиков, которые боятся баб, отсыхает?

 - Чаво?

 - Поливалка...

 - У меня, девки, ишо хватит на семейку.

 - Воды, что ли?

 - Ах вы забубенные!..

 Они только покатываются.

 К вечеру подъехал с Выксы компаньон Жадова по сбыту лошадей, крупный барышник, знаменитый на весь Муром Васька Жук. Носатый, черноволосый, в щегольских сапожках, в коричневой, с широким поясом блузе, с кожаной полевой сумкой через плечо, он был похож на районного представителя: Сенька Кнут, суетившийся возле вздернутой бараньей туши на подворье, даже струхнул малость, как увидел этого щеголя, подходившего к высокому заплоту.

 - Ты чего, не узнаешь, что ли, старый пень? - крикнул Жук.

 - А, маткин корень! Никак, ты, Василий Порфирьевич? - с готовностью подался к нему Семен, вытирая руки о штаны.

 - А где Матрос? - спросил тот.

 - Обещал к вечеру приехать.

 - Лошади есть?

 - Там, в хлеву.

 Но лошадей ему не удалось поглядеть; распахнулась дверь, и на крыльцо выбежала Верка в одном сарафане с открытыми белыми плечами, косы вразлет, картинно раскинула руки и, слетев по ступенькам, кинулась ему на шею:

 - Жук-летунец! Букашка черномазая... Я задушу тебя, заласкаю... - она целовала его и тараторила.

 Он едва на ногах устоял. Потом обхватил ее за талию:

 - Откуда ты, ягода-малина? Цела? Дай-ка я взгляну на тебя. Не откусили у тебя какой-нибудь бочок?

 - Не беспокойся, ее не убудет от таких пустяков, - сказала в растворенное окно Алена.

 - У-у, баба-яга! И ты здесь? - удивился Жук. - Вот это встреча! Да где же Матрос?

 Жадов приехал поздно вечером. Уже истухал костер перед домом, разложенный Сенькой Кнутом, уже истомилась до черноты, перекипела в нутряном сале баранья печенка, подвешенная в чугунном котле на треноге, уже отставлена была в сторону, обложена до самой крышки горячими углями глубокая жаровня-гусятница, полная шваркающими кусками жареного мяса, уже снят был с длинного и подвешен на короткий крючок, под самую подвязку треноги, огромный медный чайник, заваренный корнем шиповника да рублеными побегами черной смородины, уже успели сбегать да искупаться на дальнее лесное озеро Жук с Веркой, уже вздремнула Алена на разостланной байковой попоне в тени под сосной, - когда загромыхала по бугристым, свилистым кореньям лесной дороги тяжелая телега Сообразили и пегий мерин, потемневший от пота, устало потрюхивая, показался на поляне. Жадов, в белой рубашке и черных брюках, завидев гостей, спрыгнул с телеги и, наказав Лариону ехать на двор, двинулся к костру.

 - Хорош гусь! Позвал гостей, а сам в кусты, - встретил его Жук, посмеиваясь.

 Рядом у костра сидела босая Верка, как бес вертела мокрой головой. И Жук был босой, в майке.

 - Я вижу - вам тут было не до хозяев, - сказал Жадов и поглядел на бугор; там, под сосной, сидела Алена, обхватив оголенные кипенно-белые колени, ждала. Он сухо сглотнул слюну и для приличия потоптался возле костра.

 - Иди, отопри ворота! Чего рот разинул? - приказал Семену. - Дай овса пегому.

 - Дык-кыть ворота отперты. - Семен встал и лениво побрел ко двору, куда сворачивала телега.

 Алена все ждала, глядела на Жадова исподлобья.

 - Ну чего там колдуешь, баба-яга? - крикнул ей Жук. - Иль особое приглашение ждешь?

 Она и не шелохнулось. Жадов коротко глянул на нее и опять сухо сглотнул, только кадык дернулся.

 - Лошадей видел? - спросил он Жука.

 Тот кивнул головой:

 - Рыжая кобыла хороша. Трех сотен не жаль.

 - Трех сотен... - Жадов только ухмыльнулся. - Ладно, столкуемся. Несите все в избу. Накрывайте столы. И окна закройте - не то комары заедят.

 А сам пошел на бугор, туда, к Алене, как бык, нагнув голову, словно забодать ее хотел.

 - Ну, здравствуй! - остановился перед ней, широкоскулый, приземистый, тяжело сопя, перекатывая под кожей бугристые желваки.

 Она только сощурилась, и голубые глаза ее недобро потемнели, да складка легла надо лбом промеж бровей. Убей - не встанет. Он глухо рыкнул, бессильно стиснул кулаки и сел рядом.

 - Вот так! - сказала она, убирая руки с колен. - Подлец ты, Ванька, и трус.

 Он опасливо метнул взгляд на костер - не слышат ли? Жук с Веркой возились с котлами и чайником - расстояние далекое, не слышат.

 - Ты все-таки поосторожней, - сказал Иван. - Не то я ведь...

 - А что? - вызывающе спросила Алена.

 - Давану разок - язык высунешь.

 - Ну-ка, давани! Давани!..

 - Ладно, - он опустил голову. - Не мог я приехать.

 - Зачем же трепался? Я ушла с работы... Вещи упаковала. Три дня на узлах сидела, как дура. А ты?..

 - Что я? Не могу я в Ермилово тебя взять...

 - Кого ж ты боишься?

 - Никого я не боюсь... Мне просто пора сматываться отсюда. Хотя бы на время... Поняла?

 - Вот и поедем вместе.

 - Для этого деньги нужны... И немалые. Да место хорошее. Подготовленное!..

 - Поедем в Орехово... Мой дядя устроит тебя по снабжению... И я на фабрику поступлю.

 - Ты еще на стройку меня позови! - хохотнул Жадов. - В ударники... Темпы давать...

 - Но я больше не хочу из-за тебя торчать в этом трактире. Понял? Больше ко мне не сунься. Я одна уеду.

 - Да погоди ты горячку пороть. Что-нибудь придумаем. - Он взял ее за руку и потянул за собой в избу. - Пошли!

 Гуляли долго с каким-то отчаянным остервенением, - две четверти водки выпили, пять бутылок красного, посуду побили, струны порвали на гитаре, наспорились, напелись до хрипоты и расползлись только на рассвете: кто зарылся в сено на повети, кто в сенях свалился, а кто и за столом уснул.

 А начинали чинно: Жадов по-хозяйски сел с торца, по правую руку поставил четверть водки, по левую посадил Алену.

 - Горько! - крикнул было Лысый, подобострастно ухмыляясь, заглядывая на Алену, порозовевшую под жарким светом висячей лампы, как сдобная булка.

 - На, чмокни ее в горло и заткнись! - цыкнул на него Жадов, подставляя четверть водки, и сердито осмотрел все застолье: - Сперва дело обговорить надо, а потом - вольному воля...

 У запасливого Кнута все имелось на такой случай: и вилки с ножами, и тарелки, и маленькие стаканчики, и даже рюмки на тонкой ножке - для барышень. Но только лишь Кнут открыл жаровню с духовитым мясом, как Сообразило залез в нее всей пятерней.

 - Азият! - стукнул его по черепу ложкой Кнут. - Здесь обчество сидит, а не базарные мужики.

 Ларион виновато ощерил свой щербатый рот и только тыкнул, беря вилку.

 Но когда Жадов стал разливать водку, он опять пожадничал - схватил посреди стола фарфоровую чашку и потянулся с ней к четверти, а свой маленький стаканчик накрыл рукавом.

 - Сообразило, за этим столом все равные... Коммуна, понял? - изрек Жадов. - Вот и веди себя, равняясь по всем остальным членам. И не хапай, как единоличник. Не то руки оторву, согласно Уголовному кодексу РСФСР.

 Все засмеялись.

 - Да, кодекс у нас все серьезнее с каждым днем, - сказал помрачневший Жук. - Меня так обложили налогами, что каждая лошадиная голова не в карман, а из кармана тянет.

 - А ты что их, по ведомости проводишь, головы-то? - спросил Жадов.

 - Нет, Ваня... Даже с тобой дело иметь накладно стало.

 - Вон как... Что ж ты задумал?

 - Пока только одно скажу - закрываю лавочку.

 Жадов присвистнул:

 - Ну, поехали! Остальное по дороге доскажешь!

 Выпили и девчата. Им налили нежинской рябины. С минуту воцарилось молчание - все шумно работали челюстями и сопели, как будто воз везли.

 - Так берешь лошадей? - спросил опять Жадов.

 - Беру всех трех, - ответил Жук.

 - А барахло?

 - Как обычно... Пускай Семен везет до Мурома, а там свезу куда следует. Что-либо есть ценное?

 - Шуба на козьем меху, крытая драп-кастором, бекеша из кенгуру, пальто с бобровым воротником. Отрезы есть... сапоги... и так, по мелочам. Нахапал Мельник в голодные годы будь здоров. Мы ему, значит, экспроприацию устроили...

 - Иван, ну чего ты нудишь, как на поминках! - крикнула через стол Верка, сидевшая рядом с Жуком. - Налей! Иль удачи тебе нет? Иль руки сохнут? Или вахлаки перевелись? Хватит на наш век...

 - Правильно, Вера! Мы еще покидаем телят на холку. - Иван тряхнул своими длинными волосами и взялся за четверть.

 - Кнут! Ставь граненые стаканы! Наливай по полному... Не то закисли, как вечорошнее молоко, - крикнула Верка.

 - Ух ты, ягода-малина! Фу-ты ну-ты... А плясать будешь? - спросил Жук.

 - Буду!

 - Сенька, гитару! - крикнул Жук.

 Семен снял со стены гитару на розовой ленте, достал граненые стаканы с деревянной открытой полки и, дунув в каждый, как в патрон, поставил их на стол.

 - Хоть бы сполоснул, дикобраз нечесаный, - сказал Жук, принимая гитару.

 - Чего их полоскать?.. Из них никто и не пил с самой купли. Кружками обходимся, - сказал Семен, усаживаясь на свое место.

 - Чаво там стакан, лей в кружку! - потянулся к четверти Ларион с кружкой.

 - Смотри, Сообразило, в колхоз тебя не примут, - засмеялся Жадов, но в кружку налил: - Пей, черт с тобой.

 И все потянулись к Жадову - кто с кружкой, кто с чашкой, а Жук протянул тарелку.

 - Плесни сюда! Ложкой хочу похлебать.

 - А выхлебаешь?

 - Выхлебаю!

 - Ваня, налей мне в блюдце! Я вприкуску с сахаром хочу, - потянулась Верка.

 - Наливайте во что хотите... Пейте! - Иван принес из сеней еще одну четверть и - грох ее на стол...

 И пошла разливанная...

 Загудело, закрутилось колесо.

 Лысый налил всклень оловянный ковш, выпил его одним духом и, надев ковш на голову, пошел вприсядку вокруг стола, посвистывая и приговаривая: "Как зять тещу завел в рощу..." Верка держала пальчиками блюдце и, шумно дуя, как на горячий чай, схлебывала глотками водку. Жук, отставив тарелку, из которой выхлебывал водку ложкой, взял гитару, закинул голову, мучительно свел размашистые черные брови, потянул воздух, как на первом утреннем морозе, и, громко хакнув, тряхнул гитарой и рассыпал высокие, томительные переборы цыганочки: "Эх раз, что ли! Да еще раз, что ли..."

 - Верка, оторви да брось, чтобы доски загудели-запели!..

 Та выкатилась из-за стола, как пущенная с карусельного круга, только дробь грохотом, да сарафан пузырем, да косы вразлет.

 Жук бросил на стол гитару, поднял Верку на руки и, целуя, спрашивал:

 - Ну, ягода-малина, проси чего хочешь! Все отдам, не пожалею...

 - Подари мне рыжую кобылу, - сказала Верка, жарко играя глазами. - Купи у Ивана...

 - Зачем она тебе?

 - В гости ездить. Семен возить будет.

 - Будь по-твоему. - Он опустил ее на пол и сказал Жадову: - Матрос, я покупаю рыжую кобылу и оставляю ее здесь... Для девчат.

 - Чего? - Жадов выпучил зеленые жабьи глаза, встал из-за стола, подошел к Жуку, поймал его за отворот коричневой куртки и осадил, придвинул к себе. - Лучше меня хочешь быть? Не выйдет! Это я дарю девчатам рыжую кобылу. Кнут, слышишь? Беречь ее как зеницу ока. Во как... Гуляй, ребята, пока Жадов живой...

 

 

 

 7

 

 Зиновий Тимофеевич Кадыков решил собрать на совет весь актив артели и обговорить: что делать дальше, куда идти?

 Собрались в той же конторке при магазине; на скамью вдоль стены сели все три зачинателя артели: Прокоп Алдонин, старчески сухой, но прямой и рослый мужик с аккуратно подстриженными треугольничком седеющими усами, Андрей Колокольцев, по прозвищу Ельтого, круглолицый здоровяк с младенческим румянцем во все щеки, да Иван Бородин, по-уличному Ванятка, несмотря на возраст бойкий еще и черноусый.

 Руководство артели расположилось вокруг стола: Кадыков в центре, по торцам Успенский и Клим Барабошка - он был и кассиром, и экспедитором, и за продавца оставался.

 Кадыков поднялся.

 - Дело вот какое: надо подбить бабки, посчитать - сколько и кому задолжали, какие прибыли и тому подобное. Заодно посоветоваться - наметить новое руководство, а старое переизбрать.

 - Как то есть переизбрать?

 - Какое еще новое руководство?

 - Новый блин всегда жжется.

 Загомонили на скамье.

 - На этот счет прениев не требуется, - строго сказал Кадыков.

 - Да ты чего это надумал, Зиновий Тимофеевич? - обалдело глядел на него Прокоп. - Чем мы тебе не угодили? Что ты, в самом деле, нас прогнать хочешь или сам уходишь?

 - Обожди малость. Узнаешь все по порядку, кто кому угодить хочет, а кому надоело в угодничество играть! Давай, дорогой Дмитрий Иванович, выкладывай все наши счета.

 Успенский раскрыл серую картонную папку и сказал, глядя поверху:

 - А чего тут докладывать? Вы и сами все наперечет знаете. На июнь месяц изготовлено сто пятьдесят тысяч кирпича, да сто тысяч сырца лежит в сараях, ждет обжига. Две печи хрущевки обожгли. Высаживать надо... Это по кирпичному заводу... Теперь каменщики. Капкин дом вывели под стропила, Кости Бердина дом сдали, Семену Луговому заложили фундамент - кирпич свезен на площадку. По кредитам задолженность погасили. Проценты за торговлю внесли. Магазин в полном порядке, можете проверить. Деньги на счету есть. Пусть бригадиры закрывают наряды. Рассчитаемся и с каменщиками и с кирпичниками.

 - Дак чего у вас приспичило? - спросил опять Прокоп, беспокойно ерзая на скамейке. - Июнь еще почти весь впереди.

 - На носу Троица, Духов день... Праздники, - нехотя отозвался Кадыков. - А после Троицы навоз будем вывозить. Тогда не до кирпича и кладки.

 - Дмитрий Иванович-то не возит навоз! - крикнул Прокоп раздраженно. - Он и посчитает все не торопясь... В аккурат расплатится.

 - Дмитрий Иваныч от нас уходит, - раздельно, точно по слогам, отчеканил Кадыков.

 - Куда уходит?

 - Чего ж ты молчишь?

 - За этим и собрал вас, чтобы сказать. Дмитрий Иванович сдает дела.

 - Кому?

 - Ня знаю, - по-пантюхински, упирая на "я", отрезал сердито Кадыков и нахохлился, словно кто-то его обидел.

 Бородин и Ельтого выжидательно и удивленно глядели на старших, но те молчали. Прокоп метал прокурорские взоры то на Кадыкова, то на Успенского; но Кадыков, резко вскинув подбородок, рассматривал тесовый потолок, а Успенский, низко опустив голову, что-то чертил в папке.

 - Э-э, как она, как ее... Притчина ухода? - спросил наконец Барабошка.

 - Указания свыше не обсуждаются, - ответил уклончиво Кадыков.

 Успенский слегка покраснел и, глядя вкось на Барабошку, пояснил:

 - Я в ближайшее время поступаю учителем в Степановскую школу.

 После этих слов Прокоп, все время державший голову поверху, как гусак, сразу осел, подавая вперед мосластые плечи.

 - Вопросы имеются? - спросил Кадыков.

 - Кого подготовили взамен? - спросил глухо Прокоп.

 - Вот рекомендую Клима Борзунова, если он, конечно, согласится, - Кадыков мотнул головой, взглянул на Барабошку.

 - Э-э, как она, как ее... Работенка не под силу. Не по голове то есть... Запутаю, мужики, все дебеты и кредиты... Сам черт не разберет, а сатана шею сломит. Право слов, мужики, - залотошил Барабошка.

 Прокоп скривил щеку и вздохнул, потом с надеждой поглядел на Кадыкова:

 - Может быть, ты возыметь и бумажные дела? А, Зиновий Тимофеевич?

 - Нет, мужики... Я тоже ведь ухожу, - отрезал Кадыков.

 - Как? - Прокоп подался к столу и часто заморгал.

 - Я не обучен с кредитами обращаться... Я человек служилый... То в армии, то в милиции. Пожары тушил, за преступниками бегал. Вот и пойду опять, пожалуй, туда же.

 - А как же мы? Закрывай лавочку, да? - спросил Иван Бородин, обращаясь к своим приятелям Прокопу и Андрею.

 - Ельтого, попросим в РИКе, может, пришлют кого с образованием, - сказал Колокольцев.

 - По почте выпишут, что ли? - усмехнулся Прокоп.

 - Найти все можно, - сказал Кадыков. - Было бы желание. Боюсь, что в РИКе вам не помогут, а скорее наоборот.

 - Как то есть наоборот? - спросил Прокоп, все более удивляясь.

 - А так. Не нравится ваша артель Возвышаеву. Вот кабы все обобществить - землю, инвентарь, скот... тогда другой оборот.

 - Так была же в Выселках коммуна?

 - Возвышаев повторить хочет, - сказал Кадыков.

 - Нет, на это я не согласный, - решительно отрезал Прокоп и хлопнул себя по коленке.

 - Ты погоди, Прокоп, погоди! - Ванятка положил свою ладонь на сжатый кулак Прокопа. - Раскатать избу куда как просто. Сложи ее попробуй заново! Ты забыл, как мы артель создавали? Сараи строили, печи?! Жилы из себя тянули. Последние гроши закладывали... Думали - оправдает, обернемся... разбогатеем... И теперь вот, когда дело пошло на лад, сами разбегаемся. Куда? Пошто?!

 - Окстись, Христос с тобой. Кто, я разваливаю артель? Ты их вон спроси, - указал Прокоп на застолицу. - Куда они бегут? И пошто?!

 - Мы на службе, - ответил Кадыков. - Нас отзовут, других поставят. Это вам решать - быть артели или не быть. Обобществляйте землю, инвентарь, и разговор кончен.

 - Не для того я двенадцать лет хрип гнул, чтобы свалить все свои манатки в общую кучу, - крикнул Прокоп.

 - Да кто тебя заставляет делать кучу-малу? - подался к нему опять Ванятка. - Ведь бьем же вместе кирпич, дома вон строим. И ничего. Разбираемся, кто лучше кладет, тот и получает больше. Так и с землей приладимся, и с инвентарем.

 - Приладимся! Один придет с сохой, другой - с блохой, - усмехнулся Прокоп. - Скажи уж проще: отдай, мол, нам свою молотилку, а сам ходи с цепами.

 В отличие от худого и мосластого Прокопа, Ванятка был широк и плотен, с большой лысой головой, словно полированной на точильном станке. Взрывается он, как порох; цыганистые глаза его округлились, ноздри задрожали, голова пятнами покрылась:

 - Скаред лыковый! Ты дождешься... У тебя ее все равно отберут.

 - Кто это отберет? Да я башку ему отвинчу, как гайку. И брошу под забор.

 - Мотри, разбросался...

 - Эй вы, забубенные! Поменьше размахивайте кулаками! - крикнул Кадыков и постучал ладонью об стол.

 - Да я к нему по-человечески, - ринулся к столу Ванятка. - О себе думай и других не забывай. Сколько семей кормит наша артель? А развалим ее из-за каких-то сеялок да молотилок. Уж ежели на то пошло, - обернулся опять к Прокопу, - оплатим мы твою молотилку.

 - Оборы от лаптей продашь? - с усмешкой спросил Прокоп.

 - Не оборами, а хлебом артельным за три-четыре года погасим.

 - Ага, десять лет по кружке молока...

 - Прокоп Иванович, подумай все-таки. В колхозе тоже жить можно, - сказал Кадыков. - В конце концов твою же молотилку артель и так использует.

 - То я за ней гляжу, потому как хозяин, а то она у Барабошки под навесом валяться будет, - возразил Прокоп. - Ее ребятишки растащат из озорства.

 - Э-э, как она, как ее, прошу без выпадов на оскорбление.

 - Значит, кирпич можно бить сообща, а землю пахать нет? - обиженно спрашивал Ванятка.

 - Кирпич, тьфу! - плюнул Прокоп. - Комок глины. И кладут его в станок. Лаптем шлепнул - и вся недолга. А земля - особь статья. Кажный клин свой характер имеет. К земле приноравливаться надо. А вы наскоком хотели...

 - Ельтого, Прокоп Иванович, не согласен - дело табак. Мужики за ним потянутся. Развалится артель наша, - сказал Колокольцев, с надеждой глядя на Кадыкова.

 - Вот то-то и оно. За нос водить вас не хочу, мужики. Доложу Возвышаеву - все как есть. Захотят - найдут замену. Нет... На нет и суда нет. Значит, придется вам расстаться. По времени оно теперь и не страшно. Кладку кончаете... Кирпич успеете обжечь. А там полевые работы, луга, страда... И до самой осени. А магазин надо прикрыть. Паи раздать сможешь? - обернулся Кадыков к Успенскому.

 - И паи раздам и жалованье выплачу, - ответил Успенский. - Надо бы с контрактами поторопиться, закончить работы до праздников. По скольку примерно каменщики заработали?

 - Ельтого, посчитать все со всем, так, пожалуй, рублей по пятьдесят, а то и по шестьдесят выйдет.

 - И кирпичники примерно по стольку, - отозвался Прокоп.

 - Мать твою в клюшку подорожную! - выругался Ванятка и головой покачал. - Что ж мне теперь, опять в кузницу итить? Лепиле железку держать? Что вы, мужики? Неужто вот так возьмем да разойдемся?

 - Зачем же так просто и насухо? - мягко улыбнулся Успенский. - Или мы нехристи? Окропим усы и бороды святой водицей.

 Смешок получился жидкий, весь какой-то вымученный.

 - Ладно, мужики. Неча раньше времени слюни распускать. Сегодня же доложу Возвышаеву. А там, если понадобится, и к секретарю райкома сходим.

 

 

 Возвышаев принял Кадыкова после обеда.

 - Ну, что у тебя загорелось?

 Он сидел за своим массивным дубовым столом и нетерпеливо поглядывал в окошко, - там, возле зеленой железной ограды, за сиреневый куст был привязан вороной риковский жеребец, запряженный в рессорный крылатый тарантас.

 В задке на охапке свежескошенной травы сидел в белой расшитой рубахе навыпуск заведующий роно Чарноус, маленький подслеповатый мужичок, дремавший от жары, как кот на лежанке. Они с Возвышаевым собрались ехать в Степаново, принимать учебный корпус и кирпичные мастерские бывшего ремесленного училища под новую, пока что на бумаге созданную школу второй ступени. В кабинете Возвышаева было душно, как на солнцепеке, и Кадыков, прежде чем приступить к делу, сказал:

 - Хоть бы окна открыли.

 - Нельзя. Мухи отвлекают - не дают сосредоточиться. Расстегни ворот. - Возвышаев сам расстегнул френч, распахнул отвороты, так что показались узенькие синие подтяжки на белой коленкоровой рубашке. - Ну, что у тебя загорелось? - повторил свой вопрос.

 - Гореть-то, пожалуй, нечему. Все уж давным-давно истлело.

 - Как то есть нечему?

 - Вот так... Решил уходить из вашей артели, если она является тормозом к общественному развитию.

 Один глаз Возвышаева отвалил в сторону и зацепился за кафельную печь, второй из-под брови сизовато-черной дробинкой зрачка нацелился на Кадыкова:

 - Во-первых, артель эта не моя. Не я создавал такую квашню для аппетита мелких собственников. А во-вторых...

 - Но ты же меня посылал хлебать из этой квашни! - перебил его Кадыков. - Или, может, стоять с черпаком возле нее?

 - Ты, дорогой товарищ, путаешь историческую обстановку. Это раньше, когда ты служил у купца Каманина, тебя единолично мог послать хозяин на выполнение своего задания. У нас же, как известно, такие вопросы решаются коллегиально, и ваше направление в артель решалось на волостном исполкоме.

 - Вы мне политграмоту не читайте, - сердито вскинул подбородок Кадыков. - Я у купца Каманина эксплуатацией рабочего класса не занимался. Как раз наоборот - меня эксплуатировали за бесценок. И на исполкоме, где посылали меня в артель, председательствовали не кто-нибудь, а вы.

 - Исполком посылал вас с определенной целью - перестроить артель в общественном плане, то есть весь рабочий инвентарь, землю и так далее - все обобществить.

 - А если, допустим, артельщики не хотят этого, тогда как?

 - Тогда вы не справились с поставленной задачей. Это - во-первых... А во-вторых, вопрос о вашем пребывании на посту председателя не ставился. Мы требовали только одного - снять с руководящей работы некоего Успенского, как чуждого элемента.

 - Успенский с работы ушел.

 - А его обязанности возьмете вы.

 - Я вам не бухгалтер...

 - Это одна сторона вопроса, - продолжал Возвышаев, не слушая возражений. - А другая и главная ваша задача - за летний период создать первый настоящий колхоз в нашем районе...

 - А я вам говорю - бухгалтером не стану работать. В кредитах я не разбираюсь, подряды не брал и подрядчиком не был. Это дело для меня новое.

 - Создавать колхозы - для всех нас дело новое. Вот нам, коммунистам, его и осваивать. Так что спорить не о чем. Кстати, как у вас подписка на заем? Полностью охватили?

 Кадыков поморгал глазами, точно спросонья, и выпятил губы.

 - Ну чего молчишь? Язык проглотил? Я спрашиваю - подпиской на заем всех охватил?

 - При расчете за весенние работы все подпишутся, кто еще не успел, - ответил хрипло Кадыков.

 - Ну вот... Доложишь. А пока до свидания. - Возвышаев застегнул китель, встал и резко подал Кадыкову руку.

 - Я к вам пришел не за тем, чтобы получить задание, - сказал Кадыков, не подавая руки, - я требую делопроизводителя... Иначе артель распадается.

 - Это что за ультиматум? - раздраженно повысил голос Возвышаев. - Вы с кем разговариваете? У кого требуете?..

 Скрипнув, растворилась дверь, и без стука вошел худой носатый человек в черных роговых очках. Кадыков узнал первого секретаря райкома Поспелова, недавно присланного к ним из округа.

 На нем была коричневая толстовка под широким командирским ремнем, темно-синие галифе и ярко начищенные сапоги, такие же, как у Возвышаева, только с заколенниками.

 - Ты еще не уехал? - с ходу заговорил он с Возвышаевым. - Я забыл тебе сказать: звонили мне из Степановского селькова. Там у них лес заготовленный не принимают. Заезжай к ним, разберись. А вы кто такой? - строго спросил Кадыкова.

 - Председатель тихановской артели, - ответил за Кадыкова Возвышаев.

 - Здравствуйте! - Поспелов подал Кадыкову сухую узкую руку.

 - А я как раз к вам собирался зайти, - сказал Кадыков, поздоровавшись. - Я бывший работник угрозыска. И товарищ Озимое снова приглашает меня на работу. Говорит, что с вами согласовывал. - Кадыков с вызовом поглядел теперь на Возвышаева - на-ка, мол, выкуси.

 - Да, говорил, - подтвердил Поспелов. - Милиция у нас не укомплектована. Так вы за этим и пришли?

 - За этим самым... Но товарищ Возвышаев приказывает мне стать делопроизводителем артели, поскольку нашего делопроизводителя он уволил.

 - Почему? - глядя в глаза, спросил Поспелов Возвышаева.

 - Как бывшего лишенца, - ответил тот.

 - Ничего подобного! Это отец его был лишенцем, то есть попом, - сказал Кадыков. - Наш делопроизводитель был и бухгалтером и подрядчиком. Я за него не останусь, потому как не обучен ни тому, ни другому. Прошу меня отпустить по специальности, а в артель назначить вместо Успенского другого, более грамотного, знающего человека.

 - А что, специалиста нет? - спросил Поспелов Возвышаева.

 - Не в том дело... Эта артель, можно сказать, бельмо у нас на глазу... В свое время мы посылали туда коммуниста Кадыкова с целью обобществить все орудия труда, землю, скот и так далее. Но, к сожалению, Кадыков сам пошел на поводу мелких собственников, и артель стала убежищем зажиточных крестьян. Артель надо либо перестроить, либо распустить. В таком виде оставлять ее нельзя.

 - Можно мне сказать? - Кадыков вскинул подбородок и поглядел на Поспелова.

 - Давайте, - кивнул тот.

 - Наша артель является объединением крестьян вокруг производственных задач, а именно: изготовление и обжиг кирпича, извести-хрущевки, строительство кирпичных домов и налаживание товарооборота среди населения - и это есть равноправная форма коллективного движения, я сам читал в брошюре.

 - Читал, да не понял, - сказал Возвышаев. - Развел тут про кирпичи да хрущевку... Ты лучше скажи, какое хозяйство у вашего артельщика Алдонина? Молотилка у него, к примеру, есть?..

 - Есть...

 - Да еще всякие сеялки-веялки... А где он у тебя заседает? В совете артели, да?

 - Заседает в совете. Зато он больше всех кирпичу набивает, да известь обжигает, да хлеб молотит. Его молотилкой половина артели пользуется...

 - Вот так, за счет своего имущества кулаки авторитет себе в артели завоевывают, - криво усмехнулся Возвышаев. - И это называется коллективной формой отношений...

 - Кулак в артели? - удивленно поглядел Поспелов на Кадыкова.

 - Он не кулак! У него отродясь батраков не было, - горячился Кадыков. - Он бывший боец. Ленту именную с броненосца имеет.

 - Пусть он ее повяжет на дышло своей жатки системы "Джон Дир"! - закричал наконец Возвышаев. - Вот когда вы уберете из артели подобных типов да обобщите все имущество, тогда мы пошлем вам делопроизводителя.

 Кадыков опять выпятил губы и тихо, но твердо сказал Поспелову:

 - Я отказываюсь работать в артели. Прошу меня уволить. Пойду на прежнюю работу.

 Поспелов снял очки, осмотрел их, будто впервые видит, и сказал, глядя в пол:

 - Людей надо уважать и ценить по заслугам. Работа наша сложная. Поэтому меньше амбиции, больше трезвости, спокойствия... Ну что ж? Придется на бюро выносить...

 И непонятно было - кому он говорил? Возвышаеву, Кадыкову или самому себе.

 

 

 До бюро дело не дошло - Возвышаев послал в тихановскую артель своего секретаря: "Проведи собрание - лично опроси, уточни: хотят они обобществления или не хотят".

 Тот вернулся и доложил: "Не хотят!" - "Тогда нечего и огород городить", - сказал Возвышаев и начертил на заявлении Кадыкова - отпустить. А начальник милиции Озимое упросил Поспелова не тянуть с утверждением Кадыкова в новой должности, потому что у него на весь отдел уголовного розыска числился всего один человек.

 "Ну что ж, в каждом деле должно быть спокойствие и согласованность, - сказал Поспелов. - Не возражаю".

 И вот новый помощник опера Зиновий Кадыков поехал в Большие Бочаги расследовать кражу.

 Кадыков хорошо знал и Деминых и Андрея Ивановича Бородина, у которого лошадь угнали. Знал, что они какие-то дальние родственники, и оттого, что кража случилась с малым промежутком у людей близких, Зиновий Тимофеевич полагал, что тут замешано одно и то же лицо. Накануне вечером он зашел к Андрею Ивановичу и, к своему удивлению, застал там Возвышаева. Тот сидел в своем неизменном френче за столом в горнице и распивал чаи. Кроме Андрея Ивановича, чаевничали хозяйка Надежда Васильевна и свояченица его - Мария Обухова, работавшая в райкоме комсомола.

 Зиновия Тимофеевича пригласили к столу и спросили, что будет пить: чай со сливками или толокно? Кадыков замешкался:

 - Извиняюсь, вопрос у меня пустяковый, могу и завтра утречком забежать.

 - А мы все тут пустяками занимаемся, - сказала Надежда Васильевна. - Толокно сбиваем да языками мелем.

 - Садись, не чванься, - пригласил дружелюбно Возвышаев. - Людей уважать надо.

 Он был благодушен, улыбчив, сидел, развалясь на деревянном диванчике, и, глядя на его распаренное широкое лицо, можно было подумать, что хозяин здесь он самый, а не кто-нибудь иной.

 Кадыкова усадили на табуретку, налили полную чашку чаю.

 Возвышаев, как бы обращаясь к нему, повел прерванный разговор:

 - Вот пусть Зиновий Тимофеевич нам ответит: когда человек имеет убеждение, может он устраивать не коммунальный, а личный комфорт или нет?

 - Какое убеждение? - буркнул себе под нос Кадыков.

 - То есть как это какое убеждение? Убеждение, значит, идейность. А идейность бывает только одна - передовая, прогрессивная, то есть коммунистическая.

 - А что, убежденный человек или есть не хочет? - спросила Надежда Васильевна.

 - Вопрос резонный! - подхватил Возвышаев. - Все, что касается поддержания сил и здоровья, а также опрятного внешнего вида, все это есть необходимая потребность. А тут комфорт, то есть самое причудливое излишество: всякие завитушки, финтифлюшки и прочие другие красивости.

 - Так что ж выходит, Никанор Степанович, кисти на шали или кружева на кофте, к примеру, тоже излишество? - спросила, улыбаясь, Мария и повела рукой. Она сидела в белой кофточке с широкими рукавами, отороченными кружевом.

 - Мария Васильевна, попрошу меня понять правильно, - Возвышаев от смущения упустил один глаз в сторону и густо покраснел. - Все женские наряды хоть и являются пережитком буржуазного прошлого, но покамест существуют. И я на них не покушаюсь, потому что вопрос женской формы одежды еще далеко не разработан.

 - Ха-ха-ха! - закатилась Мария, запрокидывая голову. - А все-таки, Никанор Степанович, какую бы форму одежды предложили вы нам, работницам райкома комсомола?

 - Темно-синие тужурки... Красиво и не марко, - услужливо улыбнулся ей Возвышаев.

 - Под цвет ваших галифе? - спросила она, смешливо прищуриваясь.

 И Возвышаев опять сделался пунцовым, затеребил пальцами по столу:

 - Кроме шуток, мы ведь начали разговор про убежденность, - как-то боком обернулся Возвышаев к Кадыкову.

 - Разговор бесполезный, - глухо пробурчал тот в ответ.

 - Нет, извините! Речь идет о смысле жизни, то есть об уважении. Я вот за что уважаю Андрея Ивановича? За умеренность. Он не даст ходу и развитию частной собственности. Потому что имеет высший интерес - коней рОстить для государства, Красной Армии и так далее. А твой друг Прокоп Алдонин натуральное богатство копит.

 - Он не мой друг, - сказал Кадыков.

 - Это я к примеру. Андрей Иванович вон даже книжки немецкие читает, - кивнул Возвышаев на этажерку, где в самом деле рядом с Евангелием, Уголовным кодексом РСФСР, толстым томом Бауэра, пухлым справочником по сельскому хозяйству да комплектом журнала "Сам себе агроном" стоял старый немецкий календарь и наставление по скотоводству.

 - Пустяки! В плену полтора года пробыл, вот и языку научился, - Андрей Иванович только покручивает усы да посмеивается.

 - Вот именно - пустяки! - Возвышаев выкинул указательный палец. - Да разве не мог бы Андрей Иванович накупить коров, завести сепаратор и устроить молзавод у себя на дому?

 - У него голова не так затесана, - сказала Надежда Васильевна.

 - А я говорю - мог бы, да не хочет. Потому что не в том смысл жизни.

 - А в чем он? - спросила Мария, озорно поглядывая на Возвышаева.

 - Строить всеобщее счастье.

 - А как насчет личного?

 - Если эта личность не стоит поперек пути всеобщего движения, то она имеет право на счастье.

 - А что это за право? Вроде удостоверения? За чьей подписью?

 Мария дурачилась, как школьница, весело поглядывала по сторонам, точно приглашая посмеяться за компанию, а Возвышаев краснел, отдувался и терпеливо пояснял:

 - Не подумайте, Мария Васильевна, что люди, связанные служебным положением, не хотят строить личного счастья...

 "Батюшки мои! - сообразил вдруг Кадыков. - Да ведь этот бирюк ухажера изображает... и Бородина хвалит, и насмешки терпит, и краснеет... Кабы на меня не кинулся с досады".

 Кадыков отодвинул выпитую чашку и сказал:

 - Спасибо за угощение! Я побегу - нет времени.

 - Да сидите! Куда торопиться на ночь глядя? - донеслось со всех сторон.

 - Нет, нет, спасибо! - Кадыков встал. - Андрей Иванович, на минутку можно тебя?

 - Пожалуйста!

 Они вышли в летнюю избу, прикрыв за собою дверь.

 - Дело в том, что мне поручено вести дело по вашей краже. Есть ли у тебя какие-нибудь подозрения?

 Андрей Иванович, теребя ус, склонил голову.

 - Пожалуй, нет, - сказал он после некоторого раздумья.

 - Хорошо. Тебе Демины из Больших Бочагов кем доводятся?

 - Да седьмая вода на киселе... Дальние родственники по жене.

 - А ты слыхал, что у них амбар обокрали?

 - Слыхал. Был у меня позавчера Федот Демин.

 - Случайно?

 - Нет... Говорил о краже...

 - Зачем же приезжал? Просто поговорить?

 - Не просто... Подозрение у них имеется на родственника, на Василия Демина. А я у него был как раз на той неделе. Он в Агишеве работает, уполномоченным в селькове.

 - Значит, посоветоваться приезжал Федот Демин? И что ж ты ему сказал?

 - Сказал, что не думаю на Василия Демина.

 - Почему?

 - Улика повторилась... Как-то странно. Лет десять назад Вася обокрал у Демина амбар и потерял свою рукавицу, а может, и подкинул, кто его знает. И теперь вот в амбаре нашли тюбетейку жены Васиной.

 - Где эта тюбетейка?

 - У Федота Демина.

 - Ну, спасибо! - Кадыков тиснул руку Бородину и двинулся к дверям.

 - Если чего нащупаешь насчет моей кобылы, скажи! - крикнул Андрей Иванович вдогонку.

 - Непременно! - ответил Кадыков.

 

 

 Кадыков поехал в Большие Бочаги верхом на милицейской лошади не верхней дорогой через сухое Брюхатово поле, а в объезд, низиной, через Пантюхино, мимо Святого болота на Мучинский дубовый лес, чтобы въехать в Большие Бочаги со стороны Прудков, от реки. Ему хотелось как бы окружить село, еще раз взглянуть на все торные и заглохшие дороги, на луговые, безлюдные пространства, попытаться прикинуть, определить - по каким распадкам да буеракам вернее всего, незаметнее уходить от людского дозора мимолетной воровской ватаге. Была у него еще задача - заехать в Пантюхино, оглядеть забитый родительский дом, подворье с амбаром - все ли на месте? Не растаскивают ли дотошные соседушки шелуги с повети или приметины с соломенной защитки. А то, гляди, и до тесовой амбарной крыши доберутся. Многие не любят обходить мимо заброшенной постройки. У кого плохо лежит, а у нас брюхо болит.

 От Тиханова до Пантюхина идут три дороги; одна торная, столбовая, чуть прихватывает дальний песчаный конец села и у самой околицы сворачивает в луга, минуя Тимофеевку, а там бежит вдоль сумрачного ольховского леса к далекому Богоявленскому перевозу; вторая дорога идет низом вдоль каменистой речки Пасмурки, как бы в обхват Пантюхина с другого "грязевого" конца, а третья виляет по овсам да оржам прямо на церковь, - она самая короткая - версты полторы всего, но по ней снуют пешие да верховые, на телеге ж редко кто ездит, разве что пьяный базарник, нализавшись в трактире, встанет во весь рост на наклестки; натянет вожжи и пойдет чесать напропалую, баб да девок пугать: "Разойдись, кому жизнь дорога!" Перед самой церковью глубоченный овраг, где оставила поломанные колеса не одна забубенная отчаянная башка.

 Кадыков поехал полевой стежкой; возле церкви спешился, привязал коня за длинную, отшлифованную руками до блеска коновязь, а сам прошел за церковную ограду в дальний угол, где под раскидистой березой была могила его отца. Нагнулся, очистил ладонью могильный камень от моха, оглядел надписи: отколов не было, буквы цельные, аккуратные, будто вчера только выбитые. Сверху под православным крестом славянской вязью стояла дата рождения и смерти, имя и отчество отца, а сбоку еще им самим была выбита надпись: "Вы там в гостях, а я уж дома". Чудак был родитель - подрядился у попа Афанасия подправить иконостас, отремонтировать двери, окна, алтарь в храме за могильное место в церковной ограде да за памятник, высеченный из белого известняка. Памятник этот, а в нем было пудов двадцать, приволок домой и хранил на дворе до самой смерти. Да, странный был человек, и религиозный и бунтарь одновременно, думал Кадыков, стоя у могилы. Он вспомнил, как в семнадцатом году летом пантюхинские мужики воевали с уездной милицией. А зачинщиком был его отец.

 Как раз накануне Троицы... Поехали они в Мучинскую дубовую рощу за молодняком. Отец передом. "Мужики, - говорит он, - поскольку царя нет, таперика распоряжаемся мы". Ну, заехали с краю, который поближе, и пошла щеповня... только роща загудела. Вот тебе является объездчик от управляющего хутором: "Пошто дубье дерем? Кто старший?" - "Я", - говорит Тимофей Кадыков. "Чье решение?" - "Наше... На сходе решили". - "Тогда, говорит, пойдемте к выборным и управляющему. Акт подпишем. Ему ведь тоже отчитываться надо. Лес-то помещичий". Управляющий Квашнин, а помещик Кривокопытов сидит далеко, где-то в Рязани. Его лес-то... "Ну да, был его..." Пойдем, подпишем. Пусть знает наших. Пошли с объездчиком Тимофей Кадыков да кум Епифаний Драный. Энтому не впервой, ходок бывалый по всем мужицким хлопотам. Его и драли не раз в волости за недоимки, отсюда и прозвище прилепилось. Пошли весело, ходко... Вот тебе, не прошло и часу - бежит Епифаний без фуражки, рубаха располосована, пупок наружу и орет: "Ребята, наших бьют". Ну, ринулись мужики на хутор, кто с топором, кто с дубьем... А там - тишина мертвая. Ворота на запоре, двери дубовые... Не дом - крепость. Стучат, грохают в окна, в двери. Ни звука. "Они в погреб его затащили! - кричит Епифаний. - Высаживай двери!" Подняли бревно от завалинки, раскачали - шарах в ворота! Они с крюков слетели. Ворвались на двор... Так и есть. Сидит в погребе Тимофей, связанный валяется, весь в синяках, и кляп во рту. Ах, туды вашу растуды!.. Скрутили, связали управляющего и двух скотников и давай им банки рубить: один шкуру на животе оттягивает, закручивает, а другой ребром шершавой ладони, что доской, по натянутой коже как шарахнет - "бух!". "А-ы-ы!" И лиловые, иссиня-кровавые потеки плывут, растекаются радужным переливом по вспухшей коже. Управляющий Квашнин - мужчина солидный, кожа белая, живот большой. Захватывали толстую брюшину его пятерней, били в две руки глухо, как в дежу с тестом. После трех банок он и голос потерял, только носом свистит да хрипом исходит.

 Этих кинули посреди двора связанными, Тимофея поставили на ноги. Ну, как - своим ходом пойдешь? Пойду... И только тут заметили объездчика - он на повети хоронился. Они было бросились за ним. Он через забор сверху-то маханул - да в сад. А там лошадь у него привязана была. Пока мужики очухались, выбежали со двора, он уж по дороге зацокал... Только пыль столбом.

 "Ну, мужики, таперика берегись, - сказать Тимофей. - Всей милицией явятся". - "Ня бойсь!.. Мы тебя не выдадим".

 На другой день у пантюхинской околицы появился милицейский патруль - шесть верховых с винтовками через плечо. Мужики заставили околицу телегами, набросали на телеги бороны зубьями кверху и сами залегли, кто с дробовиком, кто с берданкой, а кто и с вилами да с косой. Баррикада!

 - Выдайте зачинщика! - говорит старший наезда. - Не то отряд вызовем. Хуже будет.

 А те из-за своей засады:

 - Лес наш. Таперика мы сами хозяева. Подавайте в суд. Пускай рассудят по закону.

 Так они потоптались возле околицы, а приступом взять побоялись - не осилят. Чего их всего-то? Горсточка... Колами и то зашибут. Ладно, поехали по конопляникам, вдоль задов... Ну, думают пантюхинские, наша взяла, струсили.

 А те заметили щербину в огородных плетнях - заброшенную усадьбу Марфутки Погорелой - и сквозь эту брешь ворвались с гиканьем в село. Сорвали винтовки: "Расходись по домам! Стрелять будем!" Захлопали выстрелы, забрехали собаки, завизжали свиньи, бабы заголосили. Ну, прямо как на пожаре. Думали милиционеры - мужики, мол, дрогнут от такого внезапного удара с тыла, побросают свои дробовики да вилы и по домам разбегутся. Но не тут-то было... Пантюхинцы, услыхав выстрелы, как в штыковую бросились с обоих концов села с вилами наперевес. Ну, застрелили десяток, другой... А их сотни... Ревущая, разъяренная, неудержимая лавина. Сомнет и в землю втопчет. Постреливая в воздух, не спуская глаз с наседающих мужиков, милиционеры заворачивали коней и один за другим, как застигнутые облавой волки, ныряли в спасительный проран Марфуткиной усадьбы. Победа пантюхинцам обошлась почти бескровно, если не считать убитой свиньи да раненого деда Михея Каланцева, - шальная пуля прошила стену избы и задела ему ягодицу. Он лежал на печи... Мужики смеялись: "Ничего, Михей Корнеевич... Главное, бок не задела - спать можно. А сиделка тебе ни к чему. Похлебать щей и на боку можно. На печь подадут. Еще лучше".

 Но Тимофея Кадыкова все-таки взяли. Схватили его недели через две на тихановском базаре. Били при всем народе кнутами... Потом сорвали с него рубаху, связали руки и ноги и везли через все деревни по столбовой дороге в уездную тюрьму. Просидел он до глубокой зимы, пока власть не сменилась. Пришел больной, избитый... Покашлял месяца два да и помер.

 Гулкий скрежет церковных железных дверей заставил Кадыкова очнуться.

 Возле паперти собирался народ к заутрене - больше все молодайки в длинных полосатых поневах, в темных, в белую крапинку ситцевых платках, повязанных углом, по-старушечьи, да с белой перевязью широких рушников, приторочивших на весу перед грудью запеленатых младенцев. Судя по густо запыленным сапожкам да высоко шнурованным ботинкам-румынкам, можно было предположить, что пришли они издалека. И Кадыков вдруг вспомнил, что скоро Троица - самая пора исцеления больных младенцев.

 Пантюхинская церковь, срубленная из вековых дубов, стоявших когда-то на этом пустынном бугре, заложена была две сотни лет назад в честь Сергия Радонежского. В церкви хранились чудотворные мощи отца Сергия, изображенные на литом медном складне. Этот складень на красной ленте со святыми мощами надевали на страдающего младенца. Служили молебен... И с той поры замечали - либо дело шло на поправку, либо младенец исходил, истаивал за каких-нибудь два-три дня. Так и называлось это грозное приобщение - жить или помереть.

 Оттого и скорбны были материнские лики и в просторных одеждах преобладали траурные цвета - белый [раньше в России на помин надевали белые ширинки, платки и запоны] и черный.

 Кадыкову пришлось самому против воли своей пережить мучительные часы ожидания этих чудодейственных молебнов. В молодые годы жена его, Нюра, по какой-то темной непонятной болезни лишилась молока, и на глазах увядали, чахли младенцы: на ножках и ручках сводило до сухой собачьей щурбы кожицу, раздувался и стекленел животик, хоть по столу катайся. С застывшим испугом в округленных сдавленных криком глазах, носила детишек Нюра под святые мощи. Не выживали. На второй день умерла Настенька, на третий - Ванечка... А тот затаенный испуг в округлых глазах, тусменно-желтый болезненный цвет лица да вяло опавшие скорбные губы так и остались у Нюры с той поры, как наклеенная маска. Так и жили Кадыковы без детей...

 Расстроенный до слез этими скорбными воспоминаниями, Кадыков понуря голову вышел из церковной ограды и направился к коновязи.

 - Здорово, казак! - окрикнул его кто-то.

 Кадыков вздрогнул и оглянулся - по тропинке к церкви шел ветхий кривоногий псаломщик Степан Глазок и щурил радостно свое и без того морщинистое, как печеное яблоко, лицо.

 - Гляжу на лошадь и думаю: откентелева такой молодец прискакал? И лошадь породистая, и седельце вроде в серебряном окладе... Ан, оказывается, наш... Малайкина Соска.

 Пантюхинских прозвали Малайкиной Соской. Принесла молодайка младенца издалека под святые мощи да и заночевала возле церкви. А утром хватилась - нет соски. Вот она и спрашивает дьякона, отворявшего храм:

 - Отец дьякон, ты по церкви слонялся - малайкину соску не видал?

 - А что у тебя за соска?

 - Семь картох да хлеба ломоть...

 Так и пошла с той поры дразниловка:

 - Эй, пантюхинские! Кто из вас малайкину соску съел?

 А потом и прозвище прилепилось к каждому жителю села - Малайкина Соска.

 Степан подошел, протянул сухую детскую ручонку, поздоровались.

 - Прогуляться к нам ай по делу? - спросил Степан.

 - На избу свою хочу взглянуть, - ответил Кадыков, развязывая повод коня. - Случаем, сени не растащили на растопку?

 - А чего хитрого? И растащат. Бесплизорная изба что мертвец незахороненный, один смрад от нее. Поди, надоело по кватерам тихановским шататься?

 - Надоело, Степа, - весело сказал Кадыков, вскидывая свое легкое подтянутое тело в седло и разбирая поводья.

 - Эх, голубь заблудший! Тяни до своей голубятни, не то чужие сизари глаза выклюют...

 "А что, и впрямь, пожалуй, надо в Пантюхино переезжать, - думал Кадыков, удаляясь от церкви. Работа у него теперь подвижная. Нынче здесь - завтра там. Утречком иной раз и пробежаться до милиции нетрудно. А то на лошадке - обещали закрепить за ним одну лошадь. Вот и будет держать ее на своем дворе. - Приволье в Пантюхине лучше тихановского. Нюра гусей опять разведет, овец... Двор просторный, а дом сухой да теплый... Чего уж лучше? Скажу-ка я Нюре. Вот обрадуется", - совсем размечтался Кадыков. И, осмотрев свой высокий под тесовой крышей дом из красного лесу, найдя все в отличном состоянии, он решил твердо переехать в Пантюхино. А решив, завернул на пантюхинские луга, лежавшие между Святым болотом и Мучами. Трава стояла непрорезная - уж не проползет. "Мелкая, шелковистая, упругая под ветром - шерсть, а не трава! - радовался Кадыков. - Нет уж, дудки! Луговой надел в этом году он возьмет здесь, в Пантюхине. Хватит, пошатался по чужой стороне..."

 Крупной, машистой рысью, в добром расположении духа он быстро доехал до Больших Бочагов и свернул к мельнице Деминых. Увидев его, Федот остановил жернова, отряхнулся от белого мучного налета и пригласил Кадыкова в рубленый пристрой, вроде боковушки. Здесь он молча достал из деревянного настенного шкафчика школьную тетрадь, сложенную вдвое, и кинул ее на голый дощатый стол.

 - Тут все записано, что украли, - и пододвинул к столу табуретку.

 Кадыков мельком взглянул на тетрадь:

 - Я уже знаю... Мне начальник показывал вашу опись. Ты мне скажи насчет улики.

 - Какой улики? - Федот медленно, словно жернов, повернул голову, выкатил белки.

 - Где тюбетейка? - спросил строго Кадыков.

 - А-а, вон что... - Федот мотнул, как мерин, головой. - Ни хрена не стоит эта тюбетейка.

 - Почему?

 - Ездил я вчера к Васе Белоногому сам.

 - Ну и что?

 - В ту самую ночь, когда обокрали мой амбар, Вася был на лесозаготовках. Он работает уполномоченным от селькова... Заготовляет дрова и шпалы. Сотня человек у него работает.

 - Это еще ничего не говорит. Он мог ночью незаметно съездить, а утром вернуться.

 - Не мог... Во-первых, это далеко, верст сорок, а то и все пятьдесят будет. Сотню верст в телеге за ночь не сделаешь по нашей дороге. А во-вторых, он был в ту ночь с председателем селькова. Они деньги привезли лесорубам, получку... Ну и выпивали вместе. Я все разузнал.

 - А почему тюбетейку сразу не отдал начальнику угрозыска?

 Федот вздохнул и поглядел на Кадыкова по-бычьи, исподлобья:

 - Потому, мил человек, что он мой брат. Хотел знать наверняка. А потом заявил бы, будь спок.

 - Вот народ... Нарушают инструкцию по уголовному розыску, да еще успокаивают. Понимаешь ты, голова два уха? За такое сокрытие улики я на самого тебя должен протокол составлять. Может быть, ты все дело нам запутал.

 Федот и ухом не повел:

 - А кто тебе сказал про тюбетейку?

 - Это уж не твое дело... Расскажи подробней, что украдено, при каких обстоятельствах?

 - А чего тут рассказывать. Вон все записано, - кивнул он на тетрадь. - Амбар стоит на выгоне - съездий, посмотри. А мне некогда, меня люди ждут. Извиняй.

 И Федот толкнул ногой легкую скрипучую дверь.

 

 

 

 8

 

 Поскольку в Тиханове базары собирались по воскресеньям, то на Троицу, как говаривали тихановцы, сам бог велел торговать.

 Готовились к этому дню загодя - лавочники товары свои раздавали по лоточницам, накладут всякой всячины: и ленты, и кружева, и платки, и духи, и пудру, и брошки... Саквояж наложат - только бери. Запишут в тетрадку, распишись и ступай, торгуй на счастье. Выручка будет - расплатишься, а нет - до другого базара откладывай.

 Трактирщики квас варят, пиво привозят. Да что там пиво! Вином церковным подвалы забивали - бочками накатывали. А уж русско-горькой все буфеты уставят, хоть казенку закрывай. Правда, за последние годы поубавилось частных магазинов в Тиханове, но полдюжины еще торговало, да два трактира устояло, один артель на паях держала, второй - Семен Дергун, худоногий касимовский летун; снимал он мирское здание, построенное еще накануне мировой войны.

 Зато уж чайных открывалось в этот день по доходу: с утра глядишь - десять пары пускают, а под вечер - все пятнадцать насчитаешь. А чего хитрого? Самовары разожгли, столы накрыли да мальчика в белом фартуке в дверях поставили. Вот и половой: "Дяденька, чайку испить! Калачи ситные, кренделя сдобные! Сухарики молочные!.." Заходи, присаживайся, хоть в одиночку, хоть артелью-обозом. Места хватит, дома в Тиханове просторные. Вода дешевая - три копейки заварной чайник, а калачей ситных - из калашных да булочных натаскали. Их в Тиханове целых три - выбирай на вкус. А хочешь - и колбаски подадут хоть чайной, хоть копченой... Отрежут коляску - ломоть - в блюдце не умещается, так чесноком шибанет, что дух замыкает. А ежели ты, к примеру, из Агишева приехал и тебе больше по душе сухая конская, пожалуйста, изволь конской... Так просушена, что без ножа зубы обломаешь. Пашка Долбач для всех старался и татар не забыл.

 И пошло с утра, повалило со всех концов в Тиханово великое множество пешего и конного люду: от кладбищенского конца мимо двух церквей вдоль железной в крестиках ограды потянулись "залесные глухари" из Гордеева да Веретья, из Тупицына, из Лысухи, Шумахина, Краснова... Эти все в домотканом да в лаптях, - на мужиках суровые рубахи с расшитыми отложными воротниками, с жесткими стоячими гайтанами, с петухами по подолу; бабы в тройном облачении: снизу рубаха полотняная белая с красными ластвицами - широкими врезками под мышкой на пухлых вышитых рукавах; на рубаху надевается в ярких разноцветных полосах суконная юбка - понька, а поверх всего - белый запон - урезанный сзади по талии сарафан с кумачовым обкладом по вороту, с черной вышивкой и множеством блестящих стеклянных пуговиц до самого подола. Да еще пояс плетеный, шириной в три пальца с длинными яркими кистями, свисающими на правое бедро... А ноги у всех толстые, обутые по-зимнему в белые онучи да в лапти-семирники.

 - Эй, Ниноцка! Заходи ноги погреть, на пецку посадим, - дразнили их тихановские.

 Все залесные цокали и якали, но зато называли друг друга уважительно: Васецка, Манецка...

 - Водохлебы! Самоварники! - кричали те в ответ. - Вы квасом стены конопатили!..

 Залесные ходоки бойкие: один едет, трое идут. Возы у них громоздкие - не больно и усядешься: кадки да жбаны, самопряхи, ступы с пихтелями, пахтаницы, воробы, дуплянки, ложки и ковши, доньцы, гребни чесальные, веретена... И поверх всего связки желтых хрустящих лаптей с медовым сытным запахом.

 Обочь залесным, с другой стороны церковной ограды, от Лепилиной кузницы, стоявшей на бугре у въезда в село, вливался в Тиханово другой поток торговых гостей; эти все больше ехали от Пугасовского черноземья, от городской станции далекой железной дороги, ехали по большаку в тарантасах, в бричках, на широких ломовых дрогах, ехали и на рысаках, и на битюгах, и даже впристяжку, на паре... Везли рожь, муку, пшено и гречку, везли селедку в бочках и воблу сушеную в мешках, а то и навалом, тянули за телегами коров и телят, везли в кошелках гусей, индюшек, поросят, а в тележных задках, притрушенные свежескошенной травой, лежали связанные свиньи. Этот живой и темный поток с коровьим мычанием, с поросячьим визгом и звонким гусиным гагаканьем обгоняли торопливые крылатки пугасовских извозчиков; везли они китайцев с белыми корзинами, с пухлыми кожаными саквояжами, набитыми пугачами и пробками, рожками и дудками, разноцветными фонариками, райскими птичками и пронзительно кричащими надувными чертиками: "Уйди! Уйди! Уйди! Уйди!"

 - Ходя, соли надо? - роняли китайцам с возов.

 - Шибако гулупый... тебе, цхо! - отвечали китайцы, обнажая крупные желтые зубы, и сердито плевали под колеса.

 А навстречу этим юго-западным колоннам двигались в село с севера, с востока, с юга такие же бесконечные вереницы людей и повозок, словно по единой команде сходилось одно большое войско на шумный бивак, чтобы разобраться, построиться толком и разом, дружно ударить по врагу. Здесь были свои и драгуны, и уланы, и гусары - с высокомерием истинных аристократов поглядывали на залесную публику речники. Эти не поедут в домотканых рубахах да в лаптях на базар: мужики в фуражках с лакированными козырьками, в яловых сапогах, а то еще и в хромовых; да с галошами, в костюмах-тройках, а если нет жилетки, то пиджак нараспашку, чтобы брючные подтяжки видны были. Вот мы как, по-городскому! И бабы у них в шелковых платках, в сапожках да в ботиночках на высоком каблуке, юбки длинные, широченные, в складках - шумят, что твои кринолины. И скот гонят отменный, коровы гладкие, пестрые холмогоры да симменталы, до рогов не достанешь, не коровы - буйволицы. А что ж такого? Эти желудевские да тимофеевские по сто возов одного сена накашивают. Вот оно что значит луга-то под боком. Да и река прибыль дает - на пароходах ходят, лес сплавляют. И торговля не последнее дело. Оттого и нос воротят и кричат презрительно с высоких телег каким-нибудь пантюхинским пешеходам с заплечными корзинами:

 - Эй, родима, чего несешь, кунача аль макача?

 Мало-помалу эта разношерстная масса людей, напиравшая в село со всех концов, растекалась по улицам и площади, перемешивалась, занимала свои ряды, палатки, коновязи... И шумный пестрый российский базар принимал свои привычные очертания и формы: самая длинная, Сенная улица в зимнее время сплошь заставлялась возами с сеном в ряд по четыре (три рубля за воз, а в возу тридцать пудов), теперь, в весенне-летний сезон, становилась конной - сюда сходились барышники и цыгане, коновалы и кузнецы, подрядчики и скотогоны; здесь шумно и долго ладились, хлопали по рукам и совали ладони через полу, тыкали коням в бока, дули в ноздри, заглядывали в зубы; а на соседней улице в Нахаловке шел такой же шумный и азартный торг скотом: "А ну дай руку? Ну, сунь палец... Чуешь, по сгиб ушел?.. Вот колодец так колодец!..", "А хвост какой? Возьми, говорю, хвост! На три казанка ниже колена! Это тебе не порода?" Зерном, мукой - и пшенной, и пшеничной, и ржаной - забиты две улицы, прилегающие к церкви.

 Вся площадь центральная застроена татарскими дощатыми корпусами: здесь и краснорядцы с шелками да сукнами, с батистом, сатином, с коврами, с персидскими шалями; здесь и татары-скорняки да меховщики с каракулем черным и серым, с куньими да бобровыми воротниками, с красными женскими сапожками, с мягкой юфтью и блестящим хромом, с твердыми, громыхающими, как полированная кость, спиртовыми подошвами. А вокруг них в легких палатках на фанерных полках расположилась шумная ватага лоточниц, своей яркой и пестрой россыпью товаров уступающая разве что одним китайцам. А на окраине площади, прямо на земле, на разостланных брезентах раскинули свои товары горшечники и бондари, жестянщики и сапожники; перед ними горы лаптей и драного лыка в связках, горшечные пирамиды, радужные переливы свистулек, петухов, глиняных барынь, расписных чайников, кадок, самопрях...

 А там еще мясные и рыбные ряды, целиком забившие Сергачевский конец, да на улице Кукане два ряда - медовый да масляный. Мед сливной и сотовый: гречишный, липовый, цветочный. А в грузных серых торпищах тут же продавались семечки ведрами.

 И горланили, соперничая, пантюхинские блинницы да пирожницы с тихановскими черепенниками: у одних корчаги со сметаной и чашки да тарелки с блинами, у других подносы с черепенниками.

 - Родимый, бери блинка! Ешь, кунай в корчагу!

 - А макать можно?

 - Макай, макай...

 - Так что продаешь, макача аль кунача?

 - А мы черепенники! Теплые черепенники... Мягкие, воздушные... - кричали вперебой тихановские молодайки, поднося на большом противне принакрытые полотенцем, дымящиеся, коричневые, похожие на маленькие куличи, ноздрястые черепенники, испеченные из гречневой муки. Рядом с черепенниками бутылка конопляного масла с натянутой на горлышке продырявленной соской. Прохожий бросает на противень пятачок, берет мягкий, пахнущий гречневой кашей черепенник, разламывает пополам и подставляет дымящиеся ноздрястые половины:

 - Голуба, посикай-ка!

 Молодка берет бутылку и брызгает маслом на черепенник, отсюда и прозвище:

 - Эй, ты, посикай-ка, подь сюда! Черепенники парные?

 - Ой, родимый, духом исходят... Только рот разевай.

 А над всем этим людским гомоном и гвалтом, над поросячьим визгом и лошадиным ржанием, над ревом и мычанием, над петушиными криками, над тележным грохотом и скрипом колес величаво и густо плывут в вышине тяжелые и мерные удары большого церковного колокола: "Бам-м-м! Бам-м-м!" Это корноухий церковный звонарь Андрей Кукурай, принаряженный по случаю праздника в черный суконный костюм и хромовые сапоги с галошами, с высокой колокольни под зеленой крышей посылает прихожанам господний благовест, приглашая к обедне в раскрытый храм, где входные врата и двери, иконы и клирос увиты зелеными ветвями берез; а на паперти, на изразцовом церковном полу густо раструшена только что скошенная трава, отдающая горьковатым свежим запахом сырости.

 Андрей Иванович Бородин вывел на Сенную улицу в конный ряд своего трехлетнего жеребенка Набата; ведет его под уздцы, шаги печатает прямехонько, точно половица под ним, а не дорога, сапожки хромовые, косоворотка сатиновая, прямой, как солдат на смотру, и жеребенок гарцует, ушами прядает. Картина! Темно-гнедой, с вороненым отливом по хребтине, грива стоит щеточкой, челка на лбу... Оброть с медными бляшками, с наглазниками, чтоб в сторонку не шарахался от каждого взмаха руки напористого барышника. Эй, православные, посторонись, которые глаза продают!

 Не успел Андрей Иванович толком привязать жеребенка, как ринулся к нему бородатый хриплый цыган в белой рубахе и длинных черных шароварах, почти до каблуков свисавших над сапогами.

 - Хозяин, давай минять? Твой молодой - мой молодой.

 За цыганом вел мальчик круглого игреневого меринка.

 - Хрен на хрен менять, только время терять, - ответил Андрей Иванович.

 - Ай, хозяин!.. Пагади, не торопись. У тебя двугривенный в руке - я тебе целковый в карман кладу.

 - Иди ты со своим целковым... Чертова деньга дерьмом выходит.

 - Ай, хозяин! Ты пагляди, не копыта - камень. Гвоздь не лезет... Ковать не надо, - азартно хвалил за бабки своего мерина цыган.

 - Эй, цыган, чавел! Не в те двери стучишься, - окликнул цыгана желудевский барышник, известный на всю округу по прозвищу Чирей. - Здесь именная фирма, понял? Здоров, Андрей Иванович, - протянул он руку Бородину и кивнул на жеребенка: - Объезженный?

 - Да... Весной даже пахать пробовал.

 - Как в телеге ходит? На галоп не сбивается?

 - Рысь ровная... идет, как часы... Можно посмотреть.

 - Понятно! - Чирей худой и суровый на вид, в белесой кепке, натянутой по самые рыжие брови, нагнулся и быстро ощупал ноги Набата, хлопнул по груди, схватил пальцами за храп и так сдавил его, что лошадь ощерилась...

 - Ну, что ж, - сказал, окидывая взглядом жеребенка. - Коротковат малость, и зад вислый.

 - А грудь какая? А ноги? - сказал Андрей Иванович.

 - Грудь широкая. Сколько просишь?

 - Для кого ладишься? Для приезжих или своих?

 - Свояк просил. Лошадь стара стала, татарам на колбасу продал.

 - А что сам не пришел? Хворый, что ли?

 - Слушай, ты лошадь продаешь или милиционером работаешь?

 - Я ее три года растил. Хочу знать - в какие руки попадет.

 Чирей растопырил свои длинные пальцы с рыжими волосами:

 - А что, мои руки дегтем мазаны?

 - Так бы и говорил - через твои руки пойдет. А там что будет делать - камни возить или на кругу землю толочь - это тебя не касается.

 Чирей осклабился, выказывая редкие желтые зубы:

 - Ты чего? На поглядку под закрышу хочешь его поставить, да? Чтоб овес на дерьмо перегонял... Ну, сколько просишь?

 - Две сотни, - хмуро ответил Андрей Иванович.

 - Вон как! Ты что, и телегу со сбруей отдаешь в придачу?

 - Ага. И кушак золотой на пупок. Скидывай ремень!

 - Это кто здесь народ раздевает? При белом свете! - послышался за спиной Андрея Ивановича частый знакомый говорок. Он вздрогнул и обернулся. Ну да!.. Перед ним стоял Иван Жадов, руки скрестил на груди, глаза нагло выпучил и ухмылялся. А за ним - шаг назад, шаг в сторону, руки навытяжку, как ординарец за командиром, стоял в серой толстовке и в сапогах Лысый. На Иване белая рубашка с распахнутым воротником, треугольник тельняшки на груди и брюки клеш. Андрей Иванович тоже скрестил руки на груди и с вызовом оглядывал их.

 - Нехорошо как-то мы стоим, не здороваемся... Не узнаешь, что ли? - спросил Жадов и обернулся к Лысому: - Вася, тебе не кажется, что этот фрайер, который скушать нас хочет, вроде бы жил на нашей улице?

 - Он, видишь ли, с нашей Сенной переехал в Нахаловку, а там народ невоспитанный.

 - Вон что! - мотнул головой Жадов. - Он с нашей улицей теперь знаться не хочет.

 - Ваша улица та, по которой веревка плачет, - сказал Андрей Иванович. - А Сенную вы не трогайте.

 - За оскорбление бьют и плакать не велят, - процедил сквозь зубы Жадов.

 - Начинать? - Лысый сделал шаг вперед и нагнул голову.

 Андрей Иванович ни с места, только ноздри заиграли да вздулись, заалели желваки на скулах.

 - Вы чего, ребята? С ума спятили! - сказал Чирей.

 - Заткнись! - цыкнул на него Жадов.

 - Ты давай не фулигань! - заорал вдруг Чирей. - Не то мы тебе найдем место...

 - Отойди! - надуваясь и багровея, сказал Жадов.

 - Нет уж, это извини-подвинься. Я ладился, а вы подошли. Вы и отходите. Я первым подошел - и право мое! - горланил Чирей.

 - У нас свои счеты, понял ты, паскуда мокрая! - давился словами Жадов.

 Чирей раскинул губы раструбом, как мегафон:

 - Плевать мне на твои счеты. Ты нам свои законы не устанавливай. Здесь базар, торговое место...

 Эту скандальную вспышку, уже собравшую толпу зевак и грозившую разразиться потасовкой, погасил внезапно появившийся Федорок Селютан. Он ехал в санях по Сенной, стоял в валенках на головашках, держался за вожжи и орал на всю улицу:

 

 В осстровах охотник целый день гуля-а-ет,

 Если неуддача, сам себя ругга-а-ет...

 

 Увидев скандальную заваруху возле Андрея Ивановича, он спрыгнул с головашек, растолкал толпу зевак и попер на Жадова:

 - Ванька, ты на кого лезешь? На Андрея Ивановича? На охотника?! На друга моего?! Да я тебя съем и в окно выброшу.

 А был Федорок хоть невысок, но в два обхвата и грудь имел каменную; в Лепилиной кузнице на спор ставили на грудь Федорку наковальню и десять подков выковывали.

 - Он, гад, про меня слухи распускает, - вырывался из цепких объятий Федорка Жадов. - Он треплется, будто я кобылу его угнал.

 - Конь-кобыла, команда была - значит, садись. Пошли! Садись ко мне в сани, - теснил Федорок Жадова. - Поедем горшки давить.

 Так и увел... Не то уговором, не то силой, но обхватил Жадова за пояс, затолкал в сани, сам прыгнул на головашки и заорал на всю улицу:

 

 В осстровах охотник целый день гуля-а-ет!..

 

 На Федорке была длинная из полосатого тика рубаха, похожая на тюремный халат. Неделю назад он на спор въехал верхом на лошади в магазин сельпо; поднялся по бетонной лестнице на высокое крыльцо, потом проехал в дверь, чуть не ободрав голову и спину, и остановился прямо у прилавка. На этом прилавке ему отрезали тику на рубаху, что он выспорил. "А носить будешь?" - "Буду. Пусть привыкают к тюремному цвету. Все там будем", - смеялся Федорок. И надел-таки тиковую рубаху и поехал горшки давить. Горшечники не обижались на него, платил он аккуратно.

 А с Жадовым Андрей Иванович встретился второй раз вечером в трактире.

 

 

 В общественный трактир - высокий двухэтажный дом посреди площади - собирались под вечер все свои и приезжие конники: владельцы рысаков, объездчики и просто игроки и пьяницы. Андрей Иванович любил накануне бегов посидеть в трактире, послушать шумных толкачей, завязывающих в застольных компаниях отчаянные споры, которые заканчивались то азартными ставками на того или другого рысака, то всеобщей потасовкой. Толкачей, которые погорластей да позабористей, подговаривали потихоньку, подпаивали, а то и нанимали за тайную ставку участники бегов. Андрей Иванович не больно поддавался азарту толкачей, он сам понимал толк в рысаках, играл "по малой" и ставки делал перед самым запуском рысаков.

 Когда он поднялся по винтовой чугунной лестнице на второй этаж, там уже стоял дым коромыслом: просторный зал с высоким потолком, с фигурным карнизом, с лепным кружалом над многосвечной пирамидальной люстрой потонул и растворился в табачном дыму; официанты в белых куртках с задранными над головой подносами выныривали, как из водяного царства, и снова растворялись; редко висевшие на стенах лампы выхватывали вокруг себя небольшой клок мутного пространства, и в этом таинственном полусвете сидевшие за столами казались заговорщиками с мрачными лицами. Пытались зажечь люстру - свечи гасли. Открывали все окна - никакого движения - природа застыла в тягостной душной истоме, ожидая грозу. Зато здесь, в пивном зале, бушевали словесные вихри и гром летал над головами.

 Андрея Ивановича кто-то поймал за руку и потянул к столику. Он оглянулся.

 - Ба-а! Дмитрий Иванович.

 - Садитесь к нам! - сказал Успенский.

 Ему пододвинули табурет, потеснились. Андрей Иванович присел к столику. Кроме Успенского он признал только одного Сашу Скобликова из Выселок, добродушного, медлительного малого с тяжелыми развалистыми плечами да с бычьим загривком. Остальные двое были незнакомы Андрею Ивановичу. Он поздоровался общим кивком и поглядел на Успенского: кто, мол, такие?

 - Это мой давний приятель Бабосов, учитель из Климуши, - указал тот на своего соседа, успевшего захмелеть.

 Бабосов только хмыкнул и головой мотнул, но глядел себе под ноги; он вспотел и раскраснелся, как в лихорадке, бисеринки пота скатывались по его морщинистому лбу и зависали, подрагивая, на белесых взъерошенных бровях.

 - А это Кузьмин Иван Степанович, - кивнул Успенский на хмурого чернявого мужика с высокой шевелюрой, в галстуке и темном костюме. - Бывший богомаз, бывший преподаватель по токарному делу в бывшем ремесленном училище. А теперь - учитель Степановской десятилетки. И я тоже... И он, и он, - Успенский по очереди обвел глазами своих застольников. - И этот богатырь и наследственный воитель, - ткнул в плечо Скобликова, - мы все - новые педагоги новой десятилетки. Все, брат. Рассчитался я с вашей артелью. Прошу любить и жаловать, - Успенский был заметно под хмельком и чуть подрагивающей рукой стал наливать водку Андрею Ивановичу. - Мы сегодня угощаем. У нас праздник.

 - Я тоже могу угостить. И у меня удача, - сказал Андрей Иванович, принимая стопку.

 - Что? Уже на облигации выиграл? - хмыкнул Бабосов.

 - Николай, окстись! - сказал Успенский. - Андрей Иванович патриот. Он из своего кармана кладет в казну, а мы с тобой из казны тянем в свой карман.

 - Дак каждый делает свое... как сказал Карел Гавричек Боровский. А, что? - Бабосов сердито оглядел приятелей. - Скажем, пан, открыто: крестьяне жито из дерьма, а мы дерьмо из жита.

 - О! За это и выпьем, - поднял стопку Успенский и чокнулся с Андреем Ивановичем.

 Все выпили.

 - Так что у тебя за удача? - спросил Успенский.

 - Жеребенка продал, третьяка.

 - За сколько?

 - За сто семьдесят пять рублей.

 - Хорошие деньги. Играть на бегах будешь? - спросил Успенский.

 - По маленькой, - улыбнулся Андрей Иванович.

 - Во! Учись у них, у дуба, у березы... У крестьян то есть, - сказал Бабосов. - Он и удовольствие справит, и деньги сохранит. Поди, поросенка поставишь на приз-то? - спросил Андрея Ивановича.

 - Я не голоштанник, - ответил тот, оправив усы. - Могу и в долг дать.

 - О-о! Богатый у нас народ... - Бабосов с удивлением оглядел Андрея Ивановича мутным взором. - А ты подписался на второй заем индустриализации?

 - Ну, чего прилип к человеку! - толкнул его Кузьмин.

 Тот оглянулся, извинительно осклабился и вдруг загорланил:

 

 Нам в десять лет Америку догнать и перегна-а-ать...

 Давай же, пионерия, усердней шага-а-ать!

 Ать, два - левой!

 

 - Опупел ты, что ли? - рассердился Успенский.

 - А что, не нравится песня? Наша трудовая песня не нравится, а?

 - Тут где-то ходит милиционер Кулек, - сказал Успенский. - Он тебя за неуместное употребление передовой песни-лозунга посадит в холодную, к Рашкину в кладовую. Понял?

 - Ах, Дмитрий Иванович, политичный вы человек... Значит, ваше служебное ухо раздражает мое патриотическое пение? А почему? Слова не те?

 - Да перестань наконец! - ткнул опять Бабосова под ребро Кузьмин.

 Тот поморщился и опустил голову на локоть.

 - Какой расклад? - спросил Андрей Иванович. - На кого больше ставят?

 - Поздно Ты пришел. Тут такое творилось... И содом и умора, - усмехнулся Успенский, наливая в стопки. - Васька Сноп с толкачом Черного Барина подрались.

 - А Сноп от кого? - спросил Андрей Иванович.

 - От Квашнина. Жеребец новый... С конезавода привез. Говорят, чуть ли не из Дивова. Ну, Васька Сноп тут нагонял азарту. Второй приз, говорит, в Рязани взял. А ему этот толкач... Чей-то климушинский и сказал: он, мол, у вас мытный. Ему Васька промеж глаз как ахнет. Вот тебе, говорит, мыть не отмыть. Ну и синяк во всю переносицу. Тот, климушинский, как схватил Ваську за ворот, так спустил с него рубаху. Сноп в одних штанах остался. Кулек отвел обоих в кладовую.

 - А ты видел жеребца Квашнина? - спросил Андрей Иванович.

 - Видел... Орловский, караковый... Статей безукоризненных. Идет чисто... Но каков он в деле? Черт его знает. Ставят на него хорошо.

 - Поглядеть надо... - сказал Андрей Иванович. - Я больше русских люблю... Думаю, ставить на Костылина.

 - А Боб? Орловский, но какому русскому уступает?

 - Что Боб? Федор Акимович всего один раз и приезжал-то на нем. Да и то Костылина не было.

 - Потому, говорят, и не было. Струсил твой Костылин.

 - Ну вот, завтра поглядим... Сколько заездов будет?

 - Четыре по четыре. Всего шестнадцать рысаков. Да заключительная четверка из победителей.

 - Колокол, вышка поставлены? - спросил Андрей Иванович.

 - Все на месте, - сказал Успенский.

 - Да, веселые дела... - Андрей Иванович поднял стопку.

 - Вот и мы пришли в самый раз повеселиться, - раздалось за спиной Бородина.

 К столику незаметно подошли Жадов с Лысым. Все обернулись к ним, даже Бабосов поднял голову:

 - Это чьи такие веселые?

 - Сейчас узнаете, - сказал Жадов и схватил обеими руками за шею Андрея Ивановича.

 Бородин выплеснул с силой водку в лицо Жадову. Тот захлебнулся от неожиданности и ослеп, машинально схватившись рукой за глаза. Андрей Иванович ударил снизу головой в подбородок Жадова, тот, взмахнув руками, отлетел к соседнему столику. Но, воспрянув, заревев, как бык, свирепо прыгнул на Бородина. Тот увернулся, и Жадов всем корпусом грохнулся об столик. Загремели, разлетелись со звоном бутылки и тарелки. Хрястнула отломанная ножка. Ухватив ее обеими руками, Жадов поднялся опять и, как дубиной, со свистом закрутил над головой.

 - Убью! - завопил он, отыскивая глазами Бородина.

 Но перед ним вырос, заслоняя свет от висячей лампы, Саша Скобликов:

 - Брось ножку, или башку оторву!

 - А-а! - захрипел Жадов. - И ты туда же. У-ух!

 Скобликов нырнул к Жадову, ножка со свистом прочертила дугу над его головой, а на втором замахе Саша, как граблями, поймал левой пятерней руку Жадова, поднял ее кверху, заломил, а правой наотмашь, вкладывая всю силу своего могучего корпуса, ударил Жадова в открытое лицо. Тот отлетел к стенке, сбив висячую лампу. Где-то раздался тревожный свисток, и звонкий голос Кулька покрыл весь этот гвалт и грохот:

 - Прекра-атить! Или всех пересажаю...

 В полумраке Успенский поймал за руку Андрея Ивановича и потянул к выходу, приговаривая на лестнице:

 - Пошли, пошли... Не то и в самом деле заберут... Бабосову на пользу - протрезвеет в кладовой. Сашке тоже не беда. Он молодой. Ему самое время по холодным сидеть. Славы больше. А нам позорно...

 На улице было темно и тихо, накрапывал дождь. У Андрея Ивановича от возбуждения постукивали зубы. Успенский запрокинул лицо в небо и вдруг рассмеялся:

 - Ну и потеха... Где ты научился так драться?

 - Где же? На нашей улице. Помнишь, как стенка со стенкой сходились: "Мы на вашей половине много рыбы наловили"? Да, ведь ты поповский сын. Ты в наших потасовках не бывал.

 - Пошли! А то их сейчас выводить начнут. И нас зацепят.

 - Постой, а ты расплатился? Кто у тебя был официантом?

 - Мишка Полкан. Расплачусь... Ну, до завтра... Встретимся на бегах.

 

 

 От десятидворной Ухватовки, тихановского хутора, созданного в первые годы нэпа, тянулся версты на две непаханый широкий прогон, по которому гоняли стадо на прилесные пастбища Славные. Здесь же, на этом прогоне, устраивались по праздникам бега и скачки. Лучшего места для таких состязаний и не подберешь: ни выбоин, ни ухабов, ни колесников - все ровно затянуто плотной травой-муравой, лишь узенькие тропинки пробиты в ней, как по линейке; посмотришь от Ухватовки - тянутся они до синего лесного горизонта, как веревки на прядильном станке у самого лешего.

 Во всю длину с обеих сторон прогон обвалован, да еще канавы прорыты за валами; ни талые воды, ни дожди не страшны ему. А ширина - десять рысаков пускай в ряд, все поместятся.

 На другой день с самого утра валом валит сюда разряженная публика - все больше мужики да молодежь, одни на лошадей поглядеть, другие себя показать. Ребятня верхом - красные да синие рубашонки пузырем дуются на спине, в конских гривах ленты вплетены, на лошадях ватолы разостланы, а то и одеяла, что твои чепраки! Гарцуют друг перед дружкой, то цугом пойдут, то в ряд разойдутся. Словно всякому показать хотят: "Берегись, кому жизнь дорога!"

 Но вот все съехались в конец села, сгрудились бестолково у церковной ограды и долго, шумно, с матерком разбирались - каждый норовил попасть в головную часть, чтобы поскорее окропиться и ускакать снова на прогон.

 Наконец разобрались в длинную, на полсела, вереницу и замерли.

 От церкви на Красный бугор за ограду выносят стол, покрытый сверкающей, как риза, скатертью. На него кропильню ставят - серебряный сосуд с распятьем, воды святой наливают из хрустального графина. Потом выходят попы с хоругвями, за ними хор певчих, как грянут: "...Видохом свет истинный прияхом духа небесного", - листья на деревьях замирают. А там уж заерзали в нетерпении целые эскадроны вихрастой конницы - глазенки горят, поводья натянуты... Кажется, только и ждут команды: "Поэскадронно, дистанция через одного линейного, рысью а-а-аррш!"

 Наконец священник подходит к столу, окунает крест в святую воду и, обернувшись с молитвой к народу, широким вольным отмахом осеняет крестом свою паству и торжественно распевно произносит:

 - Пресвятая Троица, помилуй нас, господи-и-и!

 А хор в высоком и звучном полете далеко разливается окрест:

 - Очисти грехи наши, владыка, прости беззакония наши...

 И мало понимающие этот смысл, но присмиревшие от торжественного пения ребятишки и успокоенные кони бесконечной вереницей потянутся мимо кропильного стола. А как только попадут на них брызги святой воды, воспрянут, словно пробужденные от сна, натянут поводья и с гиканьем понесутся по пыльной столбовой дороге мимо кладбища на широкий прогон.

 Федька Маклак еще с утра договорился с Чувалом и Васькой Махимом - после кропления лошадей мотануть на Ухватовский пруд, где их должны поджидать ребята с Сергачевского конца. Накануне вечером на посиделках у Козявки Маклак бился об заклад, что обгонит Митьку Соколика. Постановили всем сходом: кто проиграет, пойдет к сельповскому магазину и сопрет из-под навеса рогожный куль вяленой воблы.

 Махим с Чувалом попали на кропление почти в хвост колонны, и пока их Маклак ждал возле кладбища, с досадой заметил, как прокатили в качалках на резиновых колесах полдюжины рысаков по направлению к прогону.

 - Эх вы, хлебалы! - обругал он опоздавших приятелей. - С вами не на скачки ехать, а лягушек только пугать.

 - Чего такое? - вытаращил глаза Чувал.

 - Чего? Рысаки на прогон подались.

 - Ну и что?

 - Тебе-то все равно, а мне помешать могут.

 - Кто?

 - Нехто... Отец. Кто ж еще?

 Маклак дернул поводьями, свистнул, и Белобокая почти с места взяла галопом.

 На берегу Ухватовского пруда, возле одинокой задичавшей и обломанной яблони, оставшейся от большого барского сада, стояли их соперники. Их тоже было трое; Митька Соколик сидел на крупном мышастом мерине, почти на голову возвышаясь над Маклаком, хотя ростом они были ровные.

 - Мотри, Маклак, держись дальше, а то мерин Соколиков копытом до твоей сопатки достанет, - смеялись сергачевские.

 - Волк телка не боится, - отбрехивались нахаловские.

 Ехали рысцой к прогону, держались кучно, переговаривались.

 - Как будем обгоняться? На всю длину прогона? - спросил Соколик.

 - Поглядим по месту, - солидно ответил Маклак. - Кабы рысаки не помешали.

 - А мы вдоль вала... Кучнее пойдем. Много места не займем, - сказал Чувал.

 - Тогда надо хвосты перевязать, - предложил Махим. - Не то обгонять станешь, соседняя лошадь мотнет хвостом, - глаза высечет.

 - Это дельно, - согласился Соколик и первым спрыгнул с мерина.

 Он был сухой, жилистый, какой-то прокопченный и скуластый, как татарин. За ним поспрыгивали и остальные.

 - Мой папаня говорит: если чертей не боишься, завяжи хвост у лошади, - сказал Махим.

 - Что ж, твоя лошадь хвостом крестится? - спросил Чувал.

 - А как же, - ответил Махим. - Ты погляди, как она бьет хвостом: сперва направо, потом налево, а то вверх ударит по спине и вниз опустит, промеж ног махнет. Вот и получается крест.

 - Ну, а если завяжешь? - спросил Маклак.

 - Завязанный хвост крутится, как чертова мельница...

 - Зачем же ты завязываешь? - спросил Соколик.

 - Папаня говорит - завязанный хвост скорость прибавляет.

 - Ну и мудер твой папаня, - улыбаясь, сказал Соколик.

 Решили так: четыре лошади получают по одному очку, а две лошади спорщиков Маклака и Соколика по два каждая.

 Значит, чья команда наберет больше очков, та и выигрывает. Проигравшие вечером идут за воблой.

 На прогоне их остановили с красными повязками на рукавах кузнец Лепило и сапожник Бандей.

 - Вы куда? - спросил Бандей.

 - За кудыкины горы... - недовольно ответил Маклак.

 - Ты, конопатый тырчок, говори толком. Не то стащу с лошади да уши нарву, - погрозил ему своим кулачищем Лепило.

 - Что ж нам - обгоняться нельзя? - обиженно спросил Маклак.

 - Раньше надо было думать. Видишь - рысаков пустили на разминку.

 По прогону и в самом деле рыскало с полдюжины жеребцов, запряженных в легкие коляски; возле Ухватовки стояло еще несколько рысаков, окруженных большой толпой. Со всех концов к прогону подходил народ; тянулись и от Тиханова, и от невидимого Назарова, и даже от залесной Климуши.

 Вдоль прогона на высоких травяных валах, тесня и толкая друг друга, стояли сплошные стенки людей, а там, вокруг далекой бревенчатой вышки с колоколом, народу было еще больше.

 - Дядь Лень, мы вдоль вала проскочим... Можно? - спросил Чувал.

 - Вы отсюда попрете, а какой-нибудь жеребец навстречу вам выпрет от вышки... Что будет? Ну? И себе башки посшибаете и другим оторвете, - сердито отчитывал им Лепило.

 - Выходит - вам праздник, а нам - катись колбасой? Вы, значит, люди, а мы гаврики? - спрашивал Маклак.

 - На скачки объявлен перерыв... Понял? - отрезал Лепило.

 - А кто его устанавливал?

 - Не ваше дело... У вас есть две ноздри, вот и посапывайте...

 Ребята сникли и с затаенной тоской глядели на прогон.

 - Вот что, огольцы, - пожалел их Бандей. - Дуйте вдоль вала гуськом... Но потихоньку... А там, за вышкой, еще много места. Становись от вышки и гоняй до самых ухватовских кустьев.

 - Спасибо, дядь Миш!..

 Ребята вытянулись гуськом и легкой рысцой покатили вдоль стенки народа. Возле самой вышки Маклак заметил в толпе отца; тот стоял рядом с Успенским и Марией и разговаривал с ними. Вдруг он обернулся и махнул Федьке рукой.

 Делать нечего, надо останавливаться. Маклак подъехал к толпе, из которой вышел Андрей Иванович. Он был сердит:

 - Ты чего это хвост перевязал кобыле? Ты что задумал, обормот?

 - Ничего... Так я... Ехал по лужам... чтоб хвостом не пачкала.

 - Ты у меня не вздумай обгоняться! Увижу - ремнем отстегаю при всех. Куда едете?

 - Девок встречать... С березкой пойдут из леса.

 - Слезай! Развяжи хвост...

 Маклак, хмурясь, слез и торопливо стал развязывать хвост...

 Когда он догнал приятелей, они уж взяли изготовку для скачек, поравнявшись в ряд.

 - Стоп! - сказал Маклак, подъезжая. - Отец засек. Здесь все видно. Не пойдет...

 - А где же? - спросил Соколик.

 - Поехали на Славные, - предложил Чувал.

 - Там кочки, - сказал Маклак.

 - А вдоль березняка? К питомнику Черного Барина, - не сдавался Чувал.

 - Это сойдет, - охотно согласился Маклак. - Поехали!

 Они обогнули ухватовские кусты и по выбитому, как ток, закочкаренному пастбищу свернули к хутору Черного Барина, стоявшему на опушке березовой Линдеровой рощи.

 Хутор состоял из двух домов да большого подворья на берегу пруда. Черный Барин жил здесь бирюком уже лет тридцать, а то и больше. Говорят, что раньше он был барским лесником и охранял эту самую Линдерову рощу. Почему лес назывался Линдеровым, когда он с незапамятных времен принадлежал помещику Свитко, а по-тихановски Святку, никто толком не знал. Старики сказывали, будто у этого Святка была горничная немка Линдерша в любовницах и будто он ее убил по ревности и приказал схоронить тайно в березовой роще. Где ее могила - никто не видел и не знает, но любители ходить за папоротником в Иванову ночь видели ее в лесу: "Вся в белом... Увяжется за кем - так и идет, за березками прячется и все плачет и плачет..." А другие говорят - будто в этом лесу давным-давно проезжего купца убили, по фамилии Линдер.

 Как бы там ни было, но Линдерова роща считалась местом глухим и нечистым. "И как только здесь Черный Барин живет. Да меня ты золотом обсыпь, я и ночи одной не останусь здесь", - скажет иной суеверный человек, проходя мимо отдаленного хутора.

 В сказках насчет горничной немки был намек на Анастасью Марковну, бывшую горничную того самого Святка, который выдал ее замуж при загадочных обстоятельствах за своего лесника Мокея Ивановича Тюрина, то есть за Черного Барина, и подарил ей свой лесной хутор и пятнадцать десятин прилегающей к нему земли. Сразу после революции часть земли у Черного Барина отрезали, а так - из построек и скота - ничего не тронули. Он и на семи гектарах неплохо управлялся: скота много держал, клевер сеял, питомник фруктовый развел. Так и жил на отшибе Черный Барин. Правда, он давно уж не черный, а седой, и жену похоронил давно... А все еще Барин, хотя всей прислуги у него было - муругий хриплый Полкан да такой же престарелый брат Горбун.

 Подъезжая к хутору, ребята заметили, что все двери и ворота были заперты и хриплый голос Полкана доносился откуда-то с подворья.

 - Эй, ребя! А ведь Черный Барин-то на бегах... - сказал Маклак. - Я видел его рысака.

 - Ну и что? У него Горбун здесь сторожит, - отозвался Соколик.

 - Если б Горбун здесь был, зачем ему собаку запирать? - спросил Чувал.

 - А чего вы хотите? - недовольно морщась, спросил Соколик.

 - Как чего? Обгонимся - и айда в питомник, - ответил Маклак.

 - Чего там делать? Яблоки, как горох... И вишня еще зеленая...

 - А мед?

 - Пчелы заедят.

 - А мы леток заткнем, утащим улей в лес - там дымом выкурим, - сказал Чувал.

 - Это можно, - согласился Соколик.

 Они нетерпеливо выстраивались в рядок у пруда, чтобы скакать вдоль рощи до самого питомника. Соколик раза два срывался, уходя один, и, сконфуженный, возвращался.

 - Если ты сфальшивишь, уйдешь первым, я тебя за рубаху стащу, - пригрозил Маклак.

 Наконец сорвались с гиканьем и понеслись, настегивая прутьями лошадей. И все-таки Соколик успел почти на корпус оторваться - схимичил, сатана! Мерин его гулко бухал копытами, как будто кто-то стучал кулаком в бочку.

 "Редко бьет и ноги больно задирает, - радостно подумал Федька, - счас я тебя укатаю". Он опустил поводья, давая ход кобыле, и почувствовал, как напрягается, натягиваясь до мелкой дрожи, конская спина. Эй, залетная! Он лег на гриву, упоительно слушая частый дробный бег, видя, как его кобыла, вытянув морду, словно птица в полете, все ближе скрадывала мышастого мерина и вырвалась наконец вперед возле самой ограды питомника.

 - Ну что, Чижик-Соколик?.. Кто кому доказал? - Маклак радостно похлопывал по шее разгоряченную кобылу. - Эх ты моя касаточка... Не подвела меня, красавица...

 - В жисть тебе не обогнать бы... Мой Тренчик вчера только с извозу вернулся. Тятька в Меленки пшено возил, - оправдывался Соколик. - Но смотри, наша взяла!

 Вдоль рощи последним поспевал Махим, а Чувал проиграл обоим сергачевским.

 - Ты чего, ягоду собирал? - крикнул Маклак Махиму.

 - Фуражку сорвало, вот и подзадержался, - сказал тот, подъезжая.

 - А после не мог ее подобрать?

 - Он боялся, кабы Линдерша ее не сперла, - сказал Соколик, и все засмеялись.

 - Дак чего, вам за воблой-то итить? - спросил Соколик.

 - Почему это нам? Очки поровну. Мой выигрыш стоит два очка.

 - Ну, давай канаться! - Соколик выломал палку из забора и кинул ее в воздух.

 Маклак поймал ее за середину, и пошли мерить кулаками... Верх оказался за Соколиком.

 - Ладно, хрен с вами. Накормим вас воблой. А теперь в сад, - сказал Маклак.

 Они спешились, привязали лошадей к частоколу и только двинулись вдоль забора, как их окликнул слабый грудной голос:

 - Что, робятки, ай яблочка захотелось?

 Горбун вышел из вишневых зарослей и ласково глядел на них, опираясь на падожок.

 - Да мы это... испить захотели, - смущенно пробормотал Маклак. - Жарко... Обгонялись... Ну и притомились...

 - Колодец-то во-он игде... Возле пруда. И ведерко там есть, - сказал Горбун. - Ступайте с богом. А за яблочками приезжайте на большой Спас. Тады и разговеемся. А до Спаса грех яблоки есть, робятки... В них еще сок не устоялся, раньше времени сорвешь - только сгубишь. А яблоко-то богом дадено. Это райский плод.

 Сконфуженные ребята поотвязали лошадей и подались восвояси, на прогон. Они поспели к заезду самой главной четверки. Еще издали, подъезжая к вышке с колоколом, вокруг которой застыла в мертвом ожидании огромная толпа, они услышали резкий нервный выкрик Успенского:

 - Пошли!

 Он стоял на вышке возле колокола и напряженно глядел в сторону Ухватовки, где приняли бег невидимые еще рысаки. И вот уже колыхнулась далекая стенка на валу, замахала руками, сорванными шапками, и многоголосый гул толпы, сперва отдаленный, невнятный, все более и более набирая силу, ураганом летел вдоль валов. Вот и рысаки показались: они шли по середине прогона грудь в грудь, высоко задрав головы, выпучив огненные глаза.

 Крайним к вышке шел гнедой жеребец Костылина; сам хозяин, раскорячив ноги, сидел на качалке без кепки, со свирепым лицом, блестя на солнце лысиной. Дальше в ряд бежали похожие друг на друга, как белые двугривенные, два орловских в серых яблоках красавца: на одном сидел Федор Акимович, в черном картузе, с калининской бородкой, пароходчик из Малых Бочагов, а на втором, на квашнинском жеребце, - Васька Сноп в красной рубахе с рыжими, вразлет, волосами. Крайним с той стороны шел вороной в белых носочках рысак из Гордеева с чернобородым ездоком.

 Под рев, свист, вопли, улюлюканье они неслись с такой неотвратимостью, как если б там, впереди, их ждало блаженство вечное или небесное царство... Перед самой вышкой Костылин все-таки вырвался, ушел на полкорпуса вперед...

 Успенский ударил в колокол и, подняв руки, бросился вниз по лестнице. А внизу уже ликовала возбужденная толпа.

 - Ну что, ну что я говорил, крой вас дугой?! - тормошил Андрей Иванович Успенского и Бабосова. - Чья правда, ну?

 - Васька Сноп виноват. Я видел с вышки, как он теребил жеребца. Задергал его, стервец...

 - Смерть найдет причину! Найдет... - возбужденно произносил Андрей Иванович.

 Он радостно глядел вокруг себя и никого не видел. Даже на Федьку не обратил внимания. Видно было, рад, что выиграл.

 - Андрей Иванович, на скачки останешься? - спросил его Успенский.

 Теперь к ним подошли Сашка Скобликов с Марией, у Сашки под глазом был здоровенный синяк.

 - Ну что ты? Какие теперь скачки? После таких бегов ваши скачки - мышиная возня...

 - Тогда, может, с нами пойдешь? - сказал Успенский. - Мы вот к Скобликовым собрались... - кивнул на Сашу. - Пропустим по маленькой в честь Духова дня.

 - Нет, ребята... Я и так пьяный... Вы уж гуляйте... Вы молодежь... А мне домой надо. Гости приедут. Я ведь не безродный.

 

 

 У Скобликовых был накрыт праздничный стол: скатерть белая, голландского полотна, узором тканная, с красной каймой и длинными вишневыми кистями; салфетки к ней положены тоже белые в красную клетку с темно-бордовой бахромой; бокалы и рюмки чистого хрусталя с королевской короной, потрешь ободок, чокнешься - звенят, как малиновые колокольчики. Серебро столовое положили с вензелями, фамильное... Слава богу, хоть столовое убранство да сохранилось.

 Сам хозяин надел кофейный костюм в светлую полоску и красный тюльпан в петлицу продел.

 Все у него было крупным: и нос, и уши, и вислый, как у мирского быка, подбородок, в плечах не обхватишь, раздался, как старый осокорь. Свои седые косматые брови он чуть тронул тушью, да еще кочетом прошелся перед зеркалом.

 - Папка жених! - прыснула Анюта, дочь его, двадцатилетняя красавица с темными волосами, зачесанными назад и затянутыми до полированного блеска в огромный пучок. На ней было зеленое шумное платье, с белым кружевным передником, в котором она прислуживала за столом.

 Даже Ефимовна, тоже крупная, как хозяин, старуха с темным усталым лицом, принарядилась в черное платье из плотного крепа с шитьем и мережкой на груди.

 И только один Сашка оделся по-простецки - он был без пиджака, в батистовой белой рубашке с откладным воротником и закатанными рукавами.

 Он привел с собой Бабосова да Успенского с Марией, явились прямо с бегов.

 - А-а, рысаки прикатили! - приветствовал их на пороге Михаил Николаевич. - Ну, кто кого объегорил?

 - Вон кто виноват, - кивнул Саша на Успенского. - Знаток конских нравов.

 - Проигрались?

 - Васька Сноп подвел... Задергал, стервец, жеребца, - оправдывался Успенский. - У меня чутье верное: я еще на разминке видел - Квашнин маховитее.

 - Эге... А мы, дураки, верили тебе, - с грустью сказал Саша.

 - А вы что, играли скопом? - спросил Михаил Николаевич.

 - Меня прошу исключить, - сказал Бабосов. - Я за компанию люблю только пить водку.

 Он увидел выбегающую из кухни Анюту и бросился к ней:

 - Она мила, скажу меж нами!.. - продекламировал, ловя ее за локоть.

 - Коля, не дури! У меня поднос.

 Тот выхватил поднос с закусками и поспешно скаламбурил:

 - Я хотел под ручку, а мне дали поднос.

 Анюта с Машей расцеловались.

 - Уж эти лошади... Мы вас ждали, чуть с голоду не померли, - надувая губы, говорила Анюта.

 - И все это надо съесть? - спросила Мария, оглядывая полный стол закусок.

 Тут и балык осетровый, и окорок, и темная корейка, и селедка-залом толщиною в руку, истекающая жиром красная рыба, и сыры...

 - Еще индейка есть и сладкое, - сияла, как утреннее солнышко, улыбкою Анюта.

 - И пить будем, и гулять будем, - кривлялся, притопывая вокруг стола, Бабосов.

 - Дети, за стол! - басил старик. - Мать, занимай командную высоту!

 - Мою команду теперь слушают только чугуны да горшки...

 Пили шумно, с тостами да шутками... Засиделись до позднего вечера...

 Собрались не столько в честь праздника, сколько по случаю Сашиного поступления на работу. Почти два года проболтался он безработным после окончания педагогического института. В ту начальную пору нэпа, когда он поступал еще в Петроградский педагогический институт, мандатная комиссия, не набравшись силы и опыта, вяло и невпопад опускала железный заслон перед носом таких вот, как он, "протчих элементов"; зато уж в двадцать восьмом году ему, сыну бывшего дворянина, с новым советским дипломом в кармане пришлось не один месяц обивать пороги биржи труда. "Ваша справка на местожительство?" - "Пожалуйста!" И справка и диплом - все честь честью. Раскроют, глянут - пожуют губами, а взгляд ускользающий: "Придется подождать... Ничего не поделаешь - безработица".

 "Ах, отец, отец! И зачем тебе надо было усыновлять меня? - досадовал Саша в минуту душевной слабости. - Долго дремала твоя совесть... И не просыпалась бы. Стояло бы теперь у меня в нужной графе - сын крестьянки... Сирота. Совсем другое дело".

 Надо сказать, что Ефимовна работала экономкой у Михаила Николаевича... И только в двадцать втором году женился он на ней официально и детей своих усыновил; ввел в наследство, так сказать, хотя никакого наследства уже не было.

 Поболтавшись весну да лето по столицам нашим, Саша приехал домой и стал осваивать новое ремесло - точить колесные втулки да гнуть дубовые ободья. Благо силенка была, в батю уродился.

 Старший Скобликов в свои семьдесят годов легко и просто таскал мешки с зерном, пахал, косил и метал стога. Рано ушедший в отставку в чине подполковника, он свыкся с крестьянской работой и не очень переживал потерю старого поместья. "Идешь мимо барского дома, а сердце, поди, кровью обливается?" - спрашивали его мужики. Только отмахивался: "Э-э, милый! Чем меньше углов, тем забота легче... Главное - руки, ноги есть, значит, жить можно".

 Но за детей переживал... Анюта после окончания школы сидела дома, и Саша домой приехал... Редкие налеты его на уроки в какую-нибудь школу (ШКМ) или в ликбез отрады не давали. И вдруг вот оно! Стронулось, покатилась и наша поклажа...

 И мы поехали. Взяли Сашу на пятые - седьмые классы, историю преподавать. В новую школу второй ступени. Как же тут не радоваться старикам? Как же тут было не загулять?

 - Ну, омочим усы в браге! За народное просвещение... - поминутно говаривал старик, поднимая рюмку и чокаясь ею...

 Хотя пили они водку и, кроме графина с домашней вишневой наливкой, никакой браги на столе не было, но этот шутливо-торжественный тост вызывал шумное одобрение молодежи:

 - Подымем стаканы!

 - Содвинем их разом!

 - Да здравствует Степановская десятилетка!

 И только Ефимовна укоризненно качала головой:

 - Пустомеля ты, Миша... Ни браги у тебя, ни усов... Когда ты успел нализаться?

 - Ну, хорошо - браги нет... Ладно. А просвещение есть у нас или нет? - вытаращив глаза, спрашивал Бабосов. - Просвещение-то вы не будете отрицать, Мария Ефимовна?

 - Перестань дурачиться, - толкал его в бок Успенский.

 - Вот видите... Я подымаю вопрос о наших достижениях, а он меня под девятое ребро. Прошу зафиксировать...

 - Коля, достижения наши налицо, - сказала Мария. - Те, кто о них спрашивает, значит, сомневается. А всех, которые сомневаются, бьют. Стало быть, ты получил по заслугам.

 - Ладно, я колеблюсь. А он за что получил синяк? - указал Бабосов на Сашку. - Он же незыблем, аки гранит.

 - Я пострадал за веру, царя и отечество, - обнажая крупные, ровные, как кукурузный початок, зубы, улыбался Саша.

 Михаил Николаевич погрозил многозначительно ему пальцем.

 - За богохульство дерут уши.

 - Так нет же бога... Стало быть, и богохульства нет, - сказал Бабосов.

 - А ты почем знаешь? - удивленно спросила Ефимовна.

 - Доказываю от противного: говорят, бог есть высший закон... Гармония! Согласие?! Разум вселенной! Нет ни закона, ни гармонии... И разума не вижу. И какой, к чертовой матери, разум в этой подлунной, когда все, точно очумелые, только и норовят друг друга за горло схватить. Если человек сотворен по образу и подобию божьему, то кто же сам творец, когда он равнодушно зрит на это земное душегубство?

 - Это сатана людей мутит, - ответила Ефимовна. - При чем же тут бог?

 - Святая простота! - Бабосов растопырил пальцы и потряс руками над головой. - Как у нас все разложено по полочкам для спокойствия и удобства. Вот человек в поте лица добывает хлеб свой. Красивая картина, это лежит на чистой полочке, под богом. Вот человек берет из кармана ближнего своего, да мало того - на шею сядет ему, да еще погоняет. Это нечисто, от сатаны... А если он сегодня добывает хлеб свой, а завтра берет дубину, ближнего своего из жилища гонит - это как, по-божески, по-сатанински?

 - И все-таки верить нужно, - сказал твердо Михаил Николаевич. - Без веры нельзя.

 - Да во что верить прикажете?

 - Ну как во что? В торжество добра. В отечество, наконец.

 - Ах, в отечество! - подхватил с каким-то радостным озлоблением Бабосов. - А точнее? В настоящее отечество? В будущее? Или в прошлое? Искать залог будущего расцвета в глубинах веков, так сказать? В историю верить, да?

 - А что история? Чем она тебе не по нутру? - багровея, спросил Михаил Николаевич.

 - Вся наша история - длинная цепь сказок, разыгранных обывателями города Глупова, - ответил Бабосов.

 - Молодой человек, не извольте забываться! - Михаил Николаевич повысил голос и тяжко засопел.

 - А то что будет? - Бабосов сощурился.

 - Я укажу вам на дверь.

 - Отец, это не аргумент в споре, - вступился Саша за Бабосов а.

 - Так мне продолжать или как? - спросил Бабосов.

 - Как хотите, - хмуро ответил Михаил Николаевич и налил себе водки.

 - Если про историю города Глупова, то лучше не надо, - ответил Успенский.

 Бабосов с удивлением поглядел на него:

 - А где же взять нам другую историю? Другой нет-с.

 - Есть! Есть история... Да, изуродованная, да, искалеченная, но это великая история великого народа.

 - Великая?! Пригласить на царство чужеземцев - володейте нами! Акция великой мудрости, да? Великого народа?! Двести лет гнуть спину под ярмом татар, посылая доносы друг на друга, - признак мудрости и величия? Ладно, бросим преданье старины глубокой и темную неразбериху междоусобиц. Возьмем деяния великих государей... Первый из них - Иван Грозный, душегубец, эпилептик, расточительный маньяк, безумно веривший в свою земную исключительность... Ради утверждения собственного величия жил в неслыханной роскоши, ободрал пол-России, вешал, казнил, голодом морил... Проиграл все войны, потерял приморские земли, вновь обретенную Сибирь. Второй последовал за ним - слабоумный, юродивый, годившийся разве что в церковные звонари. Третий великий государь... Он же первый свободно избранный царь на Руси. Кто ж он? Детоубийца, клятвопреступник, манипулянт. "Какая честь для нас, для всей Руси - вчерашний раб, татарин, зять Малюты, зять палача и сам в душе палач". Может, хватит для начала? Или дальше пойдем!..

 - Коля, да ты прямо как наш лектор Ашихмин из окружкома, - воскликнула Мария. - У тебя талант... Тебе не математику преподавать... умы потрясать надо.

 - Не умы, а воздух сотрясать. Старые песни новых ашихминых. Хорошо их распевать перед теми, кто плохо знает свое отечество, - сказал Успенский.

 - Ну, допустим, Пушкина-то не отнесешь к плохим знатокам отечества, - усмехнулся Саша.

 Эта реплика точно подхлестнула Успенского. Он встал, легко отодвинул стул и, чуть побледнев, как-то вкось метнул взгляд на Сашу и обернулся к Бабосову.

 - Пушкин тут ни при чем. У Пушкина была своя задача - наказать гонителя своего, Александра Первого, с нечистой совестью заступившего на трон. "Да, жалок тот, в ком совесть нечиста!" Вот кредо Пушкина. Однако истинный Борис совсем другое дело. Во-первых, он такой же татарин, как я киргиз. Его дальний предок Чет пришел из татар служить на Русь. За двести с лишним лет до рождения Бориса. От Чета произошли, кроме Годуновых, и Сабуровы. Но никто их татарами не называл. И вряд ли Василий Шуйский мог бы попрекнуть Бориса, что он женат на дочери Малюты Скуратова. Ведь на другой дочери Малюты был женат не кто-нибудь, а брат того же Василия Шуйского. Да и стыдного тут ничего не было: Скуратовы-Бельские были старинной боярской фамилии. Конечно, Малюта был опричником... Но ведь и все Шуйские служили в опричниках. Все. А вот Борис Годунов отказывался идти в погромы. Отказывался, хотя рисковал головой. А это что-то значило в те поры. Вот вам исторические факты о нравственном облике царя Бориса. Что же касается его царствования, оно не нуждается в особых доказательствах разумности царя: он восстановил разоренное хозяйство страны, вновь присоединил Сибирь, замирился с Литвой, отстроил Москву и прочая... Вот так, друг мой Коля Бабосов, нашу историю козлиным наскоком не возьмешь. Дело, в конце концов, не в Борисе Годунове и даже не в истории. Дело в той привычке, традиции - пинать русскую государственность, в той скверной замашке, которая сидит у нас в печенках почти сотню лет. Дело в интеллигентской моде охаивать свой народ, его веру, нравы только потому, что он живет не той жизнью, как нам того бы хотелось. И мы упрямо отрицаем его своеобычность, разрушаем веру в свою самостоятельность с такой исступленностью, что готовы скорее сами сорваться в пропасть, чем остановиться. И срываемся... - Успенский поймал за спинку отставленный стул, с грохотом придвинул его к столу, сел, скрестив руки на груди, и посмотрел на всех сердито, как будто бы все были настроены против него, Успенского.

 - Откуда сие, Дмитрий Иванович? - восторгался Саша.

 - Я готовился когда-то в историки... Мечтал стать приват-доцентом. А что касается истории первой русской смуты, тут у меня к ней особое пристрастие...

 - Дайте я пожму вам руку! Честную руку русского патриота, - Михаил Николаевич протянул через стол свою массивную ладонь с узловатыми пальцами.

 - Вы уж лучше троекратно облобызайтесь, - усмехнулся Бабосов. - Да на иконы перекреститесь. А то спойте "Боже царя храни".

 - Коля, это нечестно! При чем тут царь, когда говорят об отечестве? - сказала молчавшая весь вечер Анюта, строго сведя брови. - Нехорошо плевать на своих предков. Совестно! Ты какой-то и не русский, татарин ты белобрысый.

 Все засмеялись...

 - Ну, конечно! Вы правы, мадемуазель. Я осмелился говорить о безумии национализма, толкающего народы на поклонение собственному образу. Кажется, это слова Владимира Соловьева? - с горькой усмешкой глянул Бабосов на Успенского. - Вроде бы вашего кумира.

 - Правильно, Соловьева. Но Соловьев никогда не отрицал национализма, он только осуждал попытки противопоставить узкое понятие национализма служению высшей вселенской правде, - подхватил Успенский.

 - То бишь не правде, а божеству, - поправил Бабосов.

 - В данном случае это одно и то же. У Соловьева есть и такие слова: наш народ не пойдет за теми, кто называет его святым, с единственной целью помешать ему стать справедливым. И я не вел речи о патриотизме, превращенном в самохвальство. Я только хочу доказать, что наш народ много страдал, для того чтобы иметь право на уважение.

 - Ну, конечно. Те, которые критикуют свою историю, народ не любят, те же, кто поют дифирамбы нашей благоглупости, патриоты. Салтыков-Щедрин смеялся над русской историей, следственно, он был циником, очернителем. Суворин защищал нашу историю от Щедрина, значит, он патриот.

 - Ничего подобного! Салтыков никогда не высмеивал русскую историю; он бичевал глупость, лень, склонность к легкомыслию и лжи. Это совсем другое.

 - В таком случае говорить нам не о чем, - Бабосов нахохлился, обиженно, по-детски надув губы.

 - Я тоже так полагаю, - Успенский взял рюмку с водкой и, ни с кем не чокаясь, выпил, пристукнул ею об стол и сказал: - Пора и честь знать. Спасибо за угощение...

 Он глянул на Марию и встал. Она поднялась за ним.

 - Куда же вы? - захлопотала Ефимовна. - А самовар?.. У меня пудинг стоит...

 - А гитара, а песни? - Саша снял со стены гитару и с лихим перебором прошелся по струнам:

 

 Эх, раз, что ли, цыгане жили в поле!..

 Цыганочка Оля несет обедать в поле...

 

 - Нет, Саша... В другой раз, - заупрямился Успенский. - Я пойду.

 - И я пойду, - хмуро сказал Бабосов.

 - Я вам пойду! - Саша стал спиной к дверям и еще звонче запел, поводя гитарой и подергивая плечами:

 

 Я с Егором под Угором

 Простояла семь ночей

 Не для ласки и Любови -

 Для развития речей...

 

 - Анюта, ходи на круг! - крикнул он. - А там поглядим, у кого рыбья кровь! Их-хо-хо ды их-ха-ха! Чем я девица плоха...

 Анюта словно выплыла из-за стола - руки в боки, подбородок на плечо, глаза под ресницами как зашторены, и пошла, будто стесняясь, по кругу, выбивая каблучками мелкую затяжную дробь, развернулась плавно перед Дмитрием Ивановичем, поклонилась в пояс и даже руку кинула почти до полу.

 - Дмитрий Иванович!

 - Митя! Ну что же ты? - тотчас раздалось из-за стола.

 Он глядел исподлобья на удаляющуюся от него Анюту и снисходительно-отечески улыбался, но вот подмигнул Саше, важно размахнул бороду и сказал:

 - Кхэ!

 Потом скрестил руки на груди, поглядел налево да направо и пошел шутливым старческим поскоком на негнущихся ногах:

 

 Деревенский мужичок

 Вырос на морозе,

 Летом ходит за сохой,

 А зимой в извозе...

 

 - Вот так-то... Ай да мы! - весело крикнул Саша, сам бросаясь на круг, и закидал коленки под самую гитару:

 

 Ах, тульки, ритатульки,

 Ритатулечки-таты...

 Ходят кошки по дорожке,

 Под забором ждут коты...

 

 - Ах вы мои забубенные! Ах вы неистребимые!.. Молодцы!.. - шумел Михаил Николаевич, пристукивая кулаком по столу. - Вот это по-нашему... Вот это по-русски. Наконец-то и у нас праздник... А то развели какую-то словесную плесень. Выпьем мировую!

 Он налил рюмки и поглядел на Бабосова:

 - А ты чего присмирел?

 - А вот соображаю - с кого начинать надо...

 - Чего начинать?

 - Обниматься... Без объятий что за праздник. Не по-русски.

 - Но, но! Не выезжай на панель, разбойник, - шутливо погрозил ему старик и сам засмеялся.

 Все были довольны, что так легко и просто ушли от давешней размолвки, что стол полон всякого добра, а хозяйская рука не устала разливать да подносить вино:

 - Пейте, ребята, пока живы. На том свете небось не поднесут.

 Под вечер Успенский с Бабосовым уже сидели в обнимку и пели, мрачно свесив головы:

 

 Скатерть белая залита вином,

 Все гусары спят непробудным сном...

 

 Когда Успенский с Марией встали уходить, поднялся Бабосов; с трудом удерживаясь на неверных ногах, он решительно произнес:

 - И я с вами. Без Мити не могу.

 - А ты куда это на ночь глядя? До Степанова почти десять верст... В овраге ночевать? - набросился на него Саша, взял и осадил его за плечи. - Тебе постлано на сеновале. Сиди.

 Михаил Николаевич проводил Марию с Дмитрием Ивановичем через двор до самой калитки. В наружном дворе, сплошь заваленном новенькими колесами, расточенными белыми ступицами, штабелями темного гнутого обода и березовыми свилистыми чурбаками, Успенский спросил хозяина, кивая на эти древесные горы:

 - Справляетесь?

 - Освоился...

 - Нужда заставит сопатого любить?

 - Ну, это еще не нужда. Вон у Александра Илларионовича Каманина нужда так нужда...

 - Какого Каманина? - спросил Успенский.

 - Да сына купца... Бывшего уездного следователя.

 - Ах вон кого! Он вроде где-то в Германии, говорят.

 - Да... В пивной стоит... вышибалой. А мы-то еще живем, - невесело подтвердил Скобликов, прощаясь с Успенским.

 Они пошли в Тиханово полем через зеленые оржи. Стояла вечерняя сухая жара с той вязкой глухой тишиной, которая расслабляет тело и навевает странное беспокойство и нетерпение.

 - У меня сейчас такое чувство, - сказал Успенский, - будто, того и гляди, мешком нас накроют; так и хочется скинуть рубаху, штаны да сигануть с разбегу в холодную воду...

 Мария засмеялась:

 - В Сосновку захотелось... К русалкам?

 - А что? Пойдем в Сосновку?! - он поймал ее за руку и притянул к себе.

 Она уперлась ему локтями в грудь и долго пружинисто отталкивалась, запрокидывая лицо:

 - Да ну тебя, ну! Видно же... Ты с ума сошел? - твердила она. - Вон из деревни заметят.

 - Пойдем в Сосновку! Слышишь? Иначе я понесу тебя... Возьму вот и понесу, пусть все видят.

 - Ладно, пойдем... Да пусти же.

 Она вырвалась наконец и заботливо оправила кофту и юбку, заговорила с притворной обидой:

 - Какой ты еще глупый... какой дурной.

 Шли долго по мягким податливым оржам, оглаживая руками белесые колоски. В поле не видно ни пеших, ни конных, ни птиц в небе.

 Они были одни во всем мире. Только солнце сквозь дымную завесу долго и слепо смотрело на них огромным тускловато-красным оком.

 - Кто такой Бабосов? - спросила она.

 - Вот те на! Ты же с ним раньше познакомилась, чем со мной.

 - Я знала, что он, да не знаю кто.

 - Да как тебе сказать... В народе про таких говорят - теткин сын. Мужик способный, знающий... Но с завихрением: все, мол, вы пресмыкающиеся, а я орел, потому и парю в одиночестве. Петербургское воспитание. Отец его был каким-то чиновником. Почтовым, что ли... Умер в двадцать первом году, в петроградский голод. Матери тоже нет... Так он и мотался в одиночестве... Состоял в каком-то кружке. Их накрыли... Вот он и бежал с глаз долой. В деревню подался, к тетке. Она дальняя родственница помещику Свитке. Здесь вот и осел в учителях. Говорит, в самый раз. Спокойно, и мухи не кусают. А чего он тебя заинтересовал?

 - Так. Шалый он какой-то. Варю, подругу мою, обманул. Она так плакала...

 В Сосновку пришли в сумерки. Чистая родниковая заводь, обросшая густым ракитником по берегам, лежала в глухом отроге на дне Волчьего оврага. По кустарнику возле заводи заструился сизым оперением вечерний сквозной туман.

 - Ну, смелее вниз! Прыгай!.. - Успенский первым спрыгнул в овраг, побежал размашисто по откосу, с трудом остановился у самой воды.

 - Ну, прыгай! Чего же ты? - спрашивал он снизу, растворяя руки. - Не упадешь - я поймаю.

 - Нет, Митя, нет! - крикнула она с отчаянием и силой. - Нет! - и побежала прочь.

 Когда он вылез из оврага, она была уже далеко. Ее белая кофточка еще долго маячила на меркнущем горизонте.

 

 

 

 9

 

 После Духова дня установилась затяжная зыбкая жара; чистое с утра, просторное небо мало-помалу блекло, серело, словно выцветало к полудню, а потом и вовсе покрывалось на горизонте малиново-сизой хмарью, сквозь которую закатное солнце выглядело непомерно большим и красным. Устойчивый юго-восточный ветерок приносил с полей вместе с волнами тягучего марева сухой горьковатый запах каменеющей земли.

 "Теперь бы в самый раз пары парить, - думал Андрей Иванович, - но навоз еще не вывезен. Земля уходит, иссушается с каждым днем. А ничего не поделаешь, не выделишь свое поле из общего парового клина, не вспашешь один. По парам сейчас скотину гоняют. Тут такой шум подымут... заклюют. Кабы на отшибе был, на выделе, вроде Черного Барина..."

 Андрей Иванович не то чтобы завидовал Черному Барину - жить на отшибе бирюком он не хотел, натура не выдержит одиночества. А вот хозяйство вести, землю обрабатывать так, чтобы не зависеть от мирского гужа да трехполки, это - другой оборот. Будь у него выдел, то есть все пять десятин вместе, он бы давно на манер Черного Барина от трехполки отказался бы. Тот и под зябь навоз вывозит, и ранней весной, и даже зиму прихватывает. "Чистых" паров, под сорняками, у него и в помине нет: клевер чередует с озимыми, а то и люпин сеет под запах. По сто пятьдесят, а то и по двести пудов зерна снимает с десятины, а тут и до ста пятидесяти не дотянешь. Создали было у Святого болота опытный луговой участок, еще при волостном земотделе. Осушили болото, распахали... На одном участке тимофеевку посеяли, на другом люпин. И тимофеевка и люпин стеной вымахали. Участковый агроном собрал мужиков и спрашивает:

 - Видали, что делает болото?

 - Видали. Кто бы сказал - в жисть не поверили, - отвечают мужики.

 Тимофеевка на семена пошла, крюками косили, как рожь.

 А люпин, свежий, зеленый, ему бы еще расти да расти, агроном приказал запахать.

 - Как запахать? Такой корм в землю? Да ему цены нет!

 - Он сторицей обернется, - сказал агроном. - Здесь теперь место устойчивое, сухое... Посеем по запаханному озимые - уродится такая пшеница, что лошадь грудью не пробьет ее.

 Ладно, посеяли озимые по люпину. Подошло лето, такая пшеница выстоялась, что перепел взлететь из нее не мог.

 - Вот вам и выход, мужики, - говорил агроном. - Навоз вносите под зябь, а то ранней весной под яровые. А на парах люпин сейте и запахивайте... Верное дело!

 На сходе отказались.

 - Наши деды под зябь не пахали и нам не велели. Осень - для лошадей отгул. На лугах отава выросла дармовая, так пусть лошадки в зиму жирку запасут. На дворе-то не больно зажируешь.

 - А люпин? - спрашивает агроном.

 - И люпин не будем сеять. Ну-ка не уродится - лишние расходы понесем. А уродится - запахивать жалко. Да и скотину пасти негде.

 "Оно, конечно, пары тоже подспорье, - думал Андрей Иванович, - особенно в сухое лето, когда подлесное пастбище Славное выбивает до молотильного тока. Но вот забота - как побыстрее навоз вывезти и пары спарить. Раньше, при двух лошадях, он управлялся дней за десять, а теперь и полмесяца не хватит. Навозу на дворе накопилось горы - под самые сцепы. Больше сотни возов будет. Вот и считай по семь-восемь возов в день, а на дальние поля больше и не вывезешь, провозишься ден шестнадцать.

 А там дня четыре парить, значит, до Петрова дня, то есть до лугов, только-только управиться".

 Он проснулся ранехонько, еще стадо не прогоняли. Откинул тыльный стороной ладонь на соседнюю подушку - пусто, и подушка простыла... "Как кошка... Слезет с кровати, улизнет, и не услышишь, - подумал про жену. В летней избе, мягко обволакивая углы, плавал душный с ночи сумрак, лениво ползали по оконным стеклам мухи. Андрей Иванович натянул шерстяные носки, брюки, висевшие на спинке деревянной кровати, и, сунув ноги в растоптанные галоши, отворил заднюю дверь.

 Солнце еще не встало, но на дворе все проснулось, ожило; по широкому подворью бродили куры и лениво, распевно лопотали: "Кра-ра-ра-ра..." У плетня суетился, разгребая землю, петух; приспуская крыло на ногу, сучил перьями, пританцовывал и тоже что-то лопотал сердито курам.

 В ошмернике под горницей разноголосо, как бабы на "толкучке", гагакали гуси - наружу просились. А из дощатого, крытого соломой сарая доносился звонкий Надеждин голосок:

 - Той, дьявол! Той, сатана рогатая!..

 Потом гремел подойник, что-то ухало, сопело, чавкало в навозной жиже, и снова откровенное и звонкое выражение Надеждиных чувств:

 - На, заткнись, окаянная твоя душа!

 Андрей Иванович сообразил - опять Белеска не дается. Что случилось с коровой? Три дня уже ни с того ни с сего не дается доить, и шабаш. Ее и уговором пытались взять, и корочкой кормили - нет. Бьет и хвостом и ногами... Того и гляди, рогом зацепит. Пришлось ноги связывать и доить.

 - Головушка горькая, не знаешь, что и подумать.

 Царица приехала из Бочагов, поглядела и говорит:

 - Здесь и думать нечего. Дело ясное - наговор.

 - Куда ее теперь вести?

 - Надо молебен отслужить Власию и Людесию.

 Приглашали отца Афанасия, отслужил и двор окропил святой водой. Трешницу отдали. Не помогло.

 Пришлось идти к деду Агафону, тихановскому пастуху, четок водки отнесла Надежда да еще угостить посулилась:

 - Загляни, ради бога. Чо с ней стряслось?

 - Ладно, ладно... зайду, перед выгоном стада.

 Что за дед? Вроде бы и на ногах еле держится, и плети у него нет - все время с палкой ходит за стадом, а, поди, вот слушают его коровы и держатся кучно. Раз хотел Савка Клин перебить у него коровье стадо. Двух подпасков нанимал да сам бодрый. И цену запросил более сносную, чем дед Агафон. Отдали ему на сходе стадо и что ж? Замучился Савелий и сам и подпасков загонял. С ног сбились, а стадо разбегалось по домам. Так и пришлось звать опять деда Агафона. А Савелий телят своих отправился пасти.

 Андрей Иванович спрыгнул с крыльца, хлопая галошами, протопал по булыжной дорожке и растворил ворота. Надежда загнала корову в угол и охаживала ее по бокам подойником.

 - Ну, чего ты ее понужаешь без толку, атаман? - сказал с досадой Андрей Иванович. - Не видишь, что ли? Заболела корова.

 - Дурью она мучается! Черт с ней, пусть топает недоенной в стадо. Небось почует к вечеру, как от хозяйки бегать. Разопрет ее Самарская плеса-то. - Надежда бросила на гвоздь подойник и пошла прочь, покачивая подолом подоткнутой юбки и сверкая белыми икрами.

 Андрей Иванович взял за оглобли стоявшую на подворье телегу, вкатил ее в сарай и начал набрасывать вилами навоз. Он рассчитывал к приезду Федьки из ночного наложить первый воз и с ходу запрячь лошадь. Но ему помешали.

 Сперва пришел дед Агафон; в посконной рубахе, в синих молескиновых штанах, заправленных под онучи, худой и малорослый, как подросток, он стукнул палкой в высокое окно Бородиных. Надежда впустила его во двор.

 - Ну, что стряслось? - спросил он Андрея Ивановича, подавая сухую скрюченную ладонь.

 - От рук отбилась корова, - кивнул на Белеску тот.

 - За вымя не тронешь... Вся треской трясется, - сказала Надежда от ворот.

 Корова лежала в углу и покорно смотрела на людей, жуя свою жвачку. Овцы метнулись от пришлого человека в отгороженный хлев и, столпившись у калитки, смотрели горящими от любопытства и страха фиолетовыми глазами.

 Старичок мягко прошел к корове, присел перед ней на корточки:

 - Что ты? Что?! Господь с тобой...

 Та перестала жевать жвачку, повела ушами и шумно вздохнула.

 - Ну вот... А я тебе гостинца принес, - разговаривая с ней, как с ребенком, Агафон достал из полотняной сумки ломоть ржаного хлеба, присыпанный крупной солью, протянул его Белеске:

 - На-ка вот, съешь...

 Корова взяла губами ломоть и стала есть, глядя на старика своими печальными глазами.

 - Вот и тоже... Вот и Вася...

 Старичок положил ребром ладони трижды крест на ее крестце и сказал:

 - Ну, будя... Таперика вставай!

 Корова покорно встала.

 - Дои! - коротко сказал Агафон и отошел к воротам.

 Надежда сняла со стены подойник, опасливо озираясь, подошла, села под корову. Стоит! Ухватилась за сосцы, брызнуло со звоном молоко в подойник. Стоит!! Затеребила, замассировала вымя обеими руками. Стоит!!

 Андрей Иванович, обалдело глядевший на волшебное укрощение коровы, кинул на воз вилы да только и сказал Агафону:

 - Бывает.

 Через минуту в летней избе, налив по стопочке водки, он спрашивал старика:

 - Чем же ты ее сумел взять? Хлебом, что ли? И что это за хлеб у тебя, наговоренный?

 - Абнакнавенный, - отвечал старик, пряча ухмылку в жидкие, опавшие книзу монгольские усы. - Во, видишь? - он достал из той же сумки крошки и кинул в рот. - Кабы наговоренный был, я бы крошки не тронул, потому как наговор кого хочешь припечатает. Старый ты ай малый, наговор на всех силу притяжения имеет. Видишь наговоренную вещь или предмет какой - не замай, обходи.

 - Ну отчего ж она послушала тебя? - допытывался Андрей Иванович. - Ай слово знаешь?

 - Всякое слово от бога. Потому как еще в Писании сказано - допрежь всего было слово, - велеречиво отговаривался дед Агафон. - Стало быть, человеку не дадено повелевать словом. Человеку досталось одно обхождение, и больше ничего.

 Дед Агафон ушел от Бородиных только вместе со стадом, - ушел удоволенный, блаженно жмурясь от выпитой водки, как кот на солнце. Только запряг Андрей Иванович пригнанную Федькой из ночного кобылу, как его окликнул другой гость:

 - Отпрягай, приехали!

 Андрей Иванович оглянулся и увидел входящего на подворье Кречева.

 - Чего это тебя ни свет ни заря подняло?

 - Нужда заставит петухом кукарекать, - ответил Кречев.

 - Что у тебя за нужда?

 - Поговорить надо.

 - Х-хеть! - засмеялся Андрей Иванович. - А то днем некогда будет поговорить...

 - Где тебя теперь словишь днем-то, жук навозный, - гудел с притворной сердитостью Кречев. - Небось улетишь в поля до самой темноты?

 - Это уж точно, улечу, - согласился Андрей Иванович.

 - Ну вот, пройдем в летнюю избу! У тебя там не осталось, случаем, на донышке? Вчера с участковым агрономом фондовую рожь отмеряли. Ну и намерялись...

 - Ясно, что у тебя за сердечный разговор, - усмехнулся Андрей Иванович, проводя Кречева в избу.

 - Да поговорить-то надо, - Кречев в летней избе кивнул на горничную дверь и спросил приглушенно: - Девчата спят?

 - Мария и Зинка в кладовой. А в горнице ребятишки.

 - Ясное дело, - облегченно вздохнул Кречев. - Я зачем к тебе пожаловал? Вчера с меня стружку снимал Возвышаев. Поскольку стопроцентной подпиской не охвачены. Не то, говорит, горе, что не охвачены, а то, что богатые увиливают. Ну и воткнул мне за Прокопа Алдонина и за Бандея.

 Андрей Иванович налил Кречеву стопку, пододвинул оставшуюся от деда Агафона селедку и сказал:

 - А я тут при чем?

 - При том... Ты депутат и член сельсовета. Вот я тебе и даю боевое задание - сходи к Прокопу Алдонину, убеди его на заем подписаться. - Кречев лукаво хмыкнул и выпил.

 Андрей Иванович забарабанил пальцами по столу, как бы молчаливо отклоняя эту несерьезную просьбу.

 - Прокоп вроде бы в артели подписался? - сказал наконец Андрей Иванович.

 - Увильнул! Когда артель распускали, удерживали на заем при расчете. А Прокоп бригадиром был, сам рассчитывал. Ну и увильнул. Успенский спохватился, да рукой махнул. Ему теперь этот Алдонин что японский бог. А мне он на шею сел.

 - Дак что ж ты от меня хочешь?

 - Ну что я хочу? Всю эту шантрапу, вроде Максима Селькина да Козявки, я и сам прижму. А Прокоп и Бандей меня не послушаются. Пойдем к ним вместе с тобой. Ты их посовестишь, убедить можешь.

 - Их убедишь...

 - Ну, я для них молод. И чужого поля ягода. На горло их не возьмешь. Силой не заставишь - подписка добровольная. Законы они знают. А ты человек авторитетный. Сам подписался один из первых. На тебя только и надежда.

 Андрей Иванович потер лоб и сказал:

 - Ладно... Сходим в обед.

 - Вот спасибо! Плесни-ка мне еще со дна погуще! - Кречев протянул стопку.

 Андрей Иванович налил. Кречев помедлил, выпячивая губы, косясь на стопку, сказал:

 - Сход надо собрать... На предмет рубки кустарника. Гати гатить.

 - Черт бы вас побрал с этими гатями! - взорвался Андрей Иванович. - Видишь, какая погода? Земля уходит.

 - Приказ райисполкома, - пожал плечами Кречев.

 - Что ж вы раньше штанами трясли?

 - Не наша на то воля. Ну что ты волнуешься? Пошлешь на рубку хвороста малого, а сам будешь навоз возить.

 - Не ко времени это. Не по-людски.

 - Ну, мало ли что... Значит, до обеда. - Кречев выпил стопку и, не закусывая, тотчас вышел.

 

 

 Прокоп Алдонин был скупым мужиком. Бывало, Матрена в печь дрова кладет, а он за спиной ее стоит и поленья считает, а то из печи вытаскивать начнет:

 - Ты больно много кладешь. И так упреет.

 У них хлеб сроду не упекался. Вынут ковриги, разрежут - ан в середке сырой.

 - Ну и что... Я люблю хлеб с сыринкой, его много не съешь, - говорил Прокоп.

 Мать его, баба Настя-Лиса, грубку зимой не топила. Дом большой, пятистенный, красного лесу, окна и на улицу и в проулок - не перечтешь, и все под занавесками тюлевыми... Крыльцо резное, под зеленой жестью. Куда с добром. А зима подойдет - горница не топлена и в избе хоть волков морозь. Баба Настя одна жила, хозяин механиком работал в Баку, и Прокоп там же, при отце.

 - Одной-то мне зачем тепло? Яйца, что ли, насиживать?

 Горницу она закрывала наглухо на всю зиму. Спала в печке. Положит подушку на шесток и свернется по-волчьи, головой на выход. А греться днем ходила в кузницу к Лепиле. Придет, вся рожа в саже, усядется на чурбан:

 - Левой, расскажи, что там в газетах пишут.

 У Прокопа горница, правда, отапливалась - детей целая орава, семь штук. Но так отапливалась, что и сам Прокоп не прочь был заглянуть в морозные дни в кузницу к Лепиле - погреться. Впрочем, их связывала с Левоном общая любовь к слесарному да кузнечному ремеслу.

 Когда распалась неожиданно артель, Прокоп переживал более всего за свой паровой двигатель, который он собирал по частям больше года - мечтал механическую глиномялку пустить. Ездил в Рязань, купил по дешевке старый мукомольный двигатель, из Гуся Железного привез поломанный мотор парового насоса, собирал воедино, прилаживал... А теперь куда девать все это добро? Артель оприходовать не успела, стало быть, оплатить не могли через банк. Продать ежели? Да кто купит такую непотребную машину? И надумал Прокоп - сходить к Лепиле, предложить ему на паях сделать паровую мельницу.

 Лепилина кузница - высокий сруб с тесовым верхом, стояла на самом юру при выезде из села, за церковью. Три дороги сходились здесь, как у былинного камня: одна вела на Гордеево, вторая - в лес мимо кладбища, а третья, накатанная столбовая, вела по черным землям в Пугасово, на юг, в хлебные места. Редкий тихановский мужик не сиживал возле этого ковального станка, не приводил сюда свое тягло. Да что мужик? Черти и те заезжали ковать лошадей к Лепиле. В самое смурное время - в двенадцать часов по ночам. Это каждый сопляк в Тиханове скажет. Правда, в Выселках вам скажут то же самое, но только про кузницу Лаврентия Лудило: приезжают на тройке - коренник в мыле, пристяжные постромки рвут. "Лавруша, подкуй лошадей!" А он выглянул в окно: "В такую пору? Что вы, Христос с вами!" Да знамение на себя наложил. Эх, у коней-то инда огонь изо рта паханул. "Ну, маленько ты вовремя спохватился, - говорят ездоки, - не то бы мы тебя самого подковали". Да только их и видели. Поверху пошли, по столбам - стаканчики считать...

 Прокоп застал обоих кузнецов, Лепилу да Ивана Заику, за осмотром привезенной молотилки. Они сидели на чугунном кругу и стучали молотками. Молотобоец Серган и вновь принятый подручный Иван Бородин лежали в холодке под бревенчатой стеной и покусывали былинки.

 Увидев Прокопа, Ванятка приподнялся на локте:

 - Ну что, христосоваться пришел? Праздник тебе? Развалил артель и слоняешься. Доволен теперь?

 - Это вам праздник, бездельникам, - огрызнулся Прокоп. - Вон валяетесь, как боровы в холодке у стенки.

 - Смотри, Прокоп, встанем - хуже будет, - сказал Серган.

 - А то ни што! Напугали.

 - Э-э, Прокоп! Ты легок на помине. Давай-ка сюда, помоги... - позвал его Лепило.

 - В чем дело? - спросил Прокоп.

 - Да вот баклашки ломаются. Дурит машина, но где? Не поймем.

 Прокоп оглядел круг, вставил в чугунное гнездо одно водило и сказал:

 - А ну-ка, слезайте!

 Те слезли с круга. Прокоп взялся за деревянное водило и тихонько повел его, раздался тяжелый размеренный скрежет.

 - Как телега немазаная, - сказал Прокоп. Вел, вел, и вдруг резкий щелчок - грох!

 - Стой! - скомандовал Прокоп сам себе, потом Лепиле: - Леонтий, давай зубило! Вот гляди... зуб стронутый на большом колесе. Выбивай его! Потом наклепаем...

 - Гляди-ка, ты, Прокоп вроде бы и в логун не смотрел, а нашел, - сказал Лепило.

 - Это он по з-з-звуку ап-ап-ап... - судорожно забился Иван Заика в тяжкой попытке выговорить нужное слово.

 - Ладно, завтра доскажешь, - остановил его Лепило.

 - Тьфу ты, Лепило, мать твою, - облегченно выругался Заика.

 Работая, они вечно поругивались и подтрунивали друг над дружкой. Лепило был приземистый мужик медвежьего склада, лохматый, рукастый, с тяжелой загорбиной и мощной, в темных рытвинах шеей. Носил посконную рубаху до колен и с широким раструбом сапоги, как конные ведра. А Иван был высок и погибнет, с длинной, как тыква, лысой головой. Ходил босым с закатанными выше колен портками.

 - Иван, зачем портки засучил?

 - Г-г-гвозди везде... З-з-зацепишь - п-ыарвешь еще.

 - А кожу обдерешь?

 - Зы-а-растет.

 Выбивая зубилом "стронутый" зуб, Лепило донимал Ивана:

 - Иван, а Иван? Ты бы хоть поблагодарил гостя, - он нам услугу оказал, зуб нашел больной, а мы сидим как немые.

 - З-з-з...

 - Хватит, он тебя понял.

 - Тьфу, Лепило! Мать твою...

 - Счас я ему розочку подарю, - отозвался от стенки Серган.

 Он встал, выбрал из ящика длинный шестидюймовый гвоздь, сжал его за шляпку, как тисками, железной черной ладонью, а другой рукой, ухватив за конец, стал легко свивать в колечки: на бицепсах, на открытой груди его заиграли, затрепетали крупные мускулы.

 - На, - подал он Прокопу скрученный розочкой гвоздь.

 - Что ж ты добро портишь? - сказал Прокоп, кидая это Серганово изделие. - Был гвоздь, а теперь финтифлюшка.

 - Виноват, ваше-вашество! - гаркнул Серган, выпучив глаза и вытягиваясь по швам. - Счас исправлюсь.

 Он поднял розочку, стиснул опять гвоздевую шляпку в своей каленой ладони и, ухватив за конец, пыхтя и синея от натуги, вытянул гвоздь во всю длину.

 - Ваша не пляшет, - осклабился Серган, поигрывая гвоздем.

 На дальней церковной паперти проскрежетала отворенная железная дверь, в притвор выплыл в рясе с крестом отец Афанасий.

 - Ой, погоди-ка! - Лепило кинул зубило и бросился в кузницу.

 Через минуту он вышел, держа в длинных щипцах разогретую докрасна подкову:

 - Серган, на-ка отнеси попу подарок.

 - Чаво? - Серган обалдело глядел на того, не понимая.

 - Сейчас поп двинется на кладбище, в часовню служить. А ты вон на тропинке, через дорогу, положь подкову. Он ее подымет, а мы поглядим.

 - Гы-гы! - Серган ухватил щипцы с подковой и в два прыжка пересек дорогу, положил горячую подкову на тропинку и моментально вернулся.

 - А теперь все в кузницу. Ну, ну, марш! - скомандовал Лепило.

 Поддавшись какому-то безотчетному озорному искушению, они сгрудились все у раскрытых дверей, глядя на неспешно идущего по тропинке отца Афанасия. Даже Прокоп неожиданно для себя поддался игре: подымет подкову или мимо пройдет?

 Отец Афанасий шел, глядя в землю.

 - Ишь, какой настырный, - сказал Лепило. - Все под ноги глядит... Поди, клад ищет...

 - Счас найдет.

 Отец Афанасий увидел подкову, приостановился в минутном раздумье - брать или нет? Стоящей показалась подкова, нагнулся, поднял и тут же бросил ее.

 - Ай-я-яй! - кричал он и тряс рукой.

 А от кузницы в раскрытые двери в пять глоток:

 - Гы-гы-гы!

 - Что, батя, взял? А ведь подкова чужая!

 - Опять твоя проделка, Леонтий? Эх, Лепило ты, Лепило... Греха не боишься.

 Отец Афанасий заметил Алдонина.

 - И ты здесь, Прокоп Иванович? - он покачал головой и скорбно произнес: - Не ожидал я от тебя... Вольно вам над стариком смеяться, - и пошел, тихий и сгорбленный.

 Прокоп весь зарделся до корней волос, отошел к машине, сел на круг и насупился.

 - Брось ты! Нашел из чего переживать, - подсел к нему Лепило.

 - Нехорошо! Старика одними налогами гнут в дугу, а мы над чем смеемся? Да в его положении не то что подкову, говях с дороги подберешь.

 - Нашел кого пожалеть, - сказал Лепило. - А то он хуже нас с тобой живет.

 - Не в том дело. Мы на вольном промысле, сами себе хозяева. А он божий человек, за всех за нас ответ держит. Нехорошо в нашем возрасте да в положении. Я ведь не зубоскалить к тебе пришел. Я по делу.

 - Что за дело?

 - Ты мою машину для глиномялки видел?

 - Сборную, что ли?

 - Ну! Глиномялка теперь нужна, как в поле ветер, а машину приспособить можно.

 - К чему?

 - Мельницу паровую сделать.

 - Мельницу?! А жернова? Нужен кремень, магний...

 - Кремень у меня есть, а магний в Рязани купить можно. Жернова отолью - будь здоров. Оковать их для тебя - плевое дело.

 - Дак ты что хочешь?

 - С тобой на паях мельницу сладить...

 - Не знаю, - тяжело выдавил Лепило.

 - А чего тут не знать? Дело само в руки идет. Машина есть, привод сообразим. Я теперь свободный от всяких артелей. Железо есть. Кузница своя, ну? Что ж мы вдвоем ай мельницу не сладим?

 - Об чем речь!.. Сообразим... Но сил хватит ли? Лес нужен и на постройку и на мельничный стан.

 - Я уж приглядел и дубовых столбов для стана, и лежаков сосновых. Тесаных.

 - Где?

 - У Черного Барина.

 - У него, поди, не укупишь.

 - В долг отдаст...

 - Ах ты, едрена-матрена. Завлекательно. - Лепило почесал свой лохматый затылок и вдруг толкнул локтем Алдонина: - Смотри-ка!.. - кивнул на дорогу. - Вроде к нам.

 С дороги свернули к кузнице Кречев и Бородин. На Кречеве была неизменная гимнастерка хаки, с закатанными по локоть рукавами, Бородин шел в синей рубахе, без кепки.

 Алдонин забеспокоился:

 - Насчет мельницы при них ни слова.

 - Ну, ясно дело. Вот денек, то поп, то председатель, - хмыкнул Лепило.

 Кречев и Бородин чинно поздоровались, присели на водило.

 - Чья молотилка? Твоя? - спросил Алдонина Кречев.

 - Каченина, - ответил Прокоп.

 - А ты чего здесь загораешь? Или новую артель сколачиваешь под названием "Чугунный лапоть"? - не скрывая раздражения, спрашивал Кречев.